Королевство у моря

      В Столпах множество небольших подсобных помещений — вечных поводов поворчать Матерям о бесконечной уборке. Это точно такое же — узкое, забитое какими-то вещами, накрытыми тканью. Пахнет сухими пряностями и сеном. Свет даёт только крохотное окошко у меня над головой. На его ветхую раму небрежно опёрся Охранник, спокойно созерцая открывающийся вид. Как будто ничего не происходит, и я не сижу внизу, давясь и сглатывая. Уже не думаю об унижении, не хочу защититься. Лишь борюсь с накатывающей болью. С каждым движением шеи — волна от губ и языка к вискам. Больно, чёрт, как же больно!       Пытаюсь вслушиваться в окружающие звуки, отстраниться, вспоминать что-то хорошее. Мечтать о чём-то. Например, о море. То ласковом, чуть шелестящем, перекатывающем мелкие камни и песок, то ревущем, вгрызающемся в берег, приносящем мусор и тревогу. Я никогда его не видел. Только на цветных картинках и в своём воображении, подпитываемом сказками после отбоя. Наш Столп как-то призвал паренька от самого Перекрёстка морей. Его, истощённого путешествием, Матери еле выходили, но тоже зря. Он умер от отторжения Зерна, и все истории умерли вместе с ним. Но море всё ещё существует. Существовало до него и будет после. После меня, Искателя, Охранника. Даже Хранитель умрёт — а море будет шелестеть и катить мелкие волны. Проповедники не путешествуют к нему никогда. Но как насчёт Искателей?       Спермой уже не давлюсь. Она стекает в глотку, судорожно сглатываю. Облегчение. Рот закрыть трудно, и от боли в голове почти взрыв. Поэтому не сразу понимаю, утираясь, почему у меня мокрое всё лицо. Слёзы. Текли сами по себе, бесконтрольно. Слёзы целебны, говорят. Только не от трансформации, не от того, с чем даже Зерно не справляется.       Прикосновение холодного металла к щеке неожиданность. Я открываю глаза, с трудом промаргиваюсь. Охранник провёл по моей щеке пальцами?       — Ещё один. Быстро же, — голос его неожиданно тихий и хриплый.       В ответ могу только оскалиться. Вот и всё, в общем-то. Вынужденный обет молчания. Любая попытка что-то сказать ни к чему больше не приводит — губы отказываются слушаться, язык едва ворочается. Рот хочется не просто не открывать, зашить, заклеить и ещё раз зашить. Зажимаю его ладонью, перепачканной пылью, Охранник брезгливо отступает на шаг, больше теснота каморки не позволяет.       — Блюй хотя бы в угол, что ли. Хотя тебе всё равно уже, да? Хрупкие что-то пошли Носители, надо того найти, кого из борделя призвали, что ли…       Не выдержав, показываю Охраннику недвусмысленный непристойный жест. Не тошнит, хоть привкус и мерзкий. Лечь бы. А ещё лучше, выбежать из Столпа и упасть в снег. Ну почему я не мог замёрзнуть при побеге?       — А, так ты симулируешь, сука!       Взрыкнув, Охранник хватает меня за шею и так припечатывает затылком в стену, что слепну от боли на мгновение. Судорожно втягиваю воздух распахнутым ртом, но вместо «больно» выходит только:       — О-а-о…       — А, чёрт, ты же святоша. Рот вытри.       Охранник неожиданно отпускает меня, я слушаюсь почти бездумно. Пальцы проскальзывают по чему-то липкому, подняв руку на уровень глаз, вздрагиваю. Кровь, много. Начинаю чувствовать её и на лице. Неизбежные перемены.       — На вот, — голос Охранника неожиданно тёплый, а перед моим лицом маячит белая пропитанная тряпица — обёртка. Чистота и дезинфекция. Пожалуй, лучшее, что производят в Столпах, кроме лекарств. — Это ещё что, святоша. Вот когда у тебя нормальный нос отваливается, а на щеках кости расходятся, это я тебе скажу…       Замолкает, будто смутившись собственной откровенности, подталкивает обёртку ближе. Беру, зажимаю рот уже ей. Не ожидал я от него такой длинной тирады, да и вообще помощи. Но если это сострадание, то какое-то невыразимо извращённое. А ещё я точно знаю, что теперь в рот будет проблема даже ложку с супом протолкнуть и воды хлебнуть, не то что…       — Вставай, — Охранник слегка пихает меня в плечо, чуть склонясь. — Ты так в Столпе даже Матерей распугаешь. Пора бы тебя к художнику отвести хотя бы.       Киваю, хоть это и вызывает очередной раскат боли в голове, цепляясь за неровности стены, кое-как встаю. Охранник прав — мои уродство и трансформация — только мои трудности, и никого пугать ими не нужно.       Нас не хватились — Искатель так и остался разговаривать с Матерью Розой, но сразу было заметно, что он к ней привязан. Ну ещё бы, он же особенный всегда был — ни один Искатель в общих комнатах с другими будущими носителями не то что не спит, не ест и не резвится, даже не появляется. Слышал только такое. Первый после Хранителя — первый после Бога.       Коридоры Столпа по ночному пустые и гулкие, но, если я по ним топаю до эха, Охранник крадётся позади бесшумно даже по моим меркам. Свойство доспеха или многолетние тренировки?       Уже впору угадывать, от чего у меня болит голова сильнее — от трансформации рта, сдвига челюсти, недосыпа или удара затылком об стену. Не хватало только, чтобы кто-нибудь под ухом заорал. Но нет, всё тихо, и даже художник, в комнату которого мы входим через узкую малоприметную дверь, здоровается с нами просто кивком.       — Вот, ему, — подпихивает меня Охранник, как нашалившего ребёнка. — Покажись.       Отнимаю подсохшую ткань от лица. Поздороваться бы, только как?       — Вы весьма вдохновляющий, Мастер-Проповедник, — отзывается художник неожиданно тонким голоском и встаёт из-за стола.       Сомневаюсь, что получается скрыть удивление –художник неподдельный, понятно и по фартуку, и по тому, что в столь поздний час работает. Но — девушка. Даже девочка, на вид младше меня и на две головы ниже. Как бы хотелось сейчас по-настоящему тепло улыбнуться!       — Маску прошлую что, разбили? Запрос эскиза сделать? — смешно почти пищит откуда-то снизу.       Помня, чем заканчиваются мои попытки что-то сказать, мотаю головой, показываю на пальцах единицу.       — Странно, но ладно, — понимает меня художник. — Нет, ну какова фактура!       Потянув тонкую ручку, неожиданно мажет меня по лицу кончиком пальца и довольно засовывает тот в рот. Посасывает, сощурившись и склонив голову.       — Отличная фактура, — повторяет и топает за стол. — Никогда не видела полу-Проповедников.       Вздрагиваю, но понимаю, что это она о моей внешности, а не про незавершённый обряд инициации. Она не может этого знать. И сомневаюсь, что по всем Столпам раззвонили о беглом Проповеднике на службе у Искателя. Историю, похоже, решили замять и никто меня убивать и Зерно выковыривать не поторопится. Браслет на руке иногда приятно помаргивает мизерной лампочкой — Нанди до сих пор считается моим.       Озираюсь. Охранник будто исчез или впитался в пол. Но я отучаюсь удивляться, такое даже херувимы умеют. А… они? Если я по-прежнему Проповедник, разве они мне не положены? Могу ли я выбрать кого-то так же, как выбрали меня?       — Хорошо, что вы позируете, Мастер, но не стойте, присаживайтесь.       Фокусирую взгляд на художнике, она кивает на незамеченный мной ранее низкий топчан. Помедлив, сажусь. Кто знает, вдруг дело долгое. Эскизы масок обычно делают сразу же после ритуала. Шутят, что именно поэтому у всех Проповедников они такие угрюмые, с рож после дикого похмелья срисовывали. Никогда не думал, что этим могут заниматься девушки. Но почему нет-то? Труд физически не тяжёлый, с голых Носителей мерки снимать не надо. Поёживаюсь. Не то, чего хочется испытывать ещё раз. Даже если измерять будет девушка.       Она что-то старательно выводит на светящемся столе, от усердия высунув кончик языка. Совсем, ну совершенно по-детски, только призванные в Столп тоже так рисовали. Не розыгрыш ли это? Что там у неё выйдет, цветочек мне во весь лоб, квадратный домик и треугольное солнышко в углу?       — Готово, — произносит девочка-девушка раньше, чем я успеваю заскучать.       Только убеждаюсь, что дела совсем плохи — за такое время только маску моего Искателя было можно намалякать — полосу-линзу и крошечную чёрточку рта.       — Показывать не буду, всё равно правки внести не дам, — веселится. — Если не торопитесь, я сразу её сделаю.       Мотаю головой. Не тороплюсь. Не хочу возвращаться к Охраннику. Наше с ним общение… неясное, в общем-то. Он меня сегодня что, пожалел? Ага, как волк кобылу.       Художник тем временем что-то записывает на клочок бумажки, поглядывая на стол и, легко вспорхнув, почти бежит в соседнюю комнату. Успеваю заметить прежде, чем захлопнется дверь, что там ослепительно-светло и блестяще-белый пол.       Она же надолго ушла? Встаю, подкрадываюсь к столу. Конечно, он тёмный — работа выполнена. Но он не весь может светиться и реагировать, и по краям завален горами всякой ерунды. Полно вещичек, которые можно назвать сентиментальными. Или старинными — то тут, то там валяются пуговицы, обрывки распечатанных портретов, монетки, скрепки и гвоздики. Есть старый ржавый складной ножик, кучка стекляшек, моточки проволоки и пластиковые яркие кубики. Вещи, которые и для нищего не представляют никакой ценности, в каждой старой деревне можно в разрушенных подвалах и не такое найти. Хлам громоздится и рядом со столом, там уже есть вещи поинтереснее. Оборванные потёртые книги, полуразбитая статуя, вполне целая расписная вазочка, какая-то одежда, на ворохе которой сидит ненастоящий медведь устрашающе-оранжевого цвета, потерявший где-то один пластиковый глаз. Не похоже, чтобы с ним играли — на шерстинках лежит тонкий слой пыли. Она или сумасшедшая, или…       — Снова готово! — возвещает за моей спиной.       Оборачиваюсь, чуть не отшатываюсь. Девушка держит в ладонях уже готовую маску для меня, на листочек точно выписывала размеры, присланные Конструктором. Белая-белая, почти светящаяся. Линзы — раскосые ромбы.       Но никто не заметит ничего, кроме огромного рта. Оскаленной улыбки от уха до уха, не то клоунской, не то безумной. И зубы прорисованы в этом оскале нечеловеческие — острые, плотно сомкнутые частоколом в абрисе кроваво-алых губ. Пугающе, хищно, не смешно. Чем дольше смотришь, тем сильнее рисунок тебя угнетает. И мне… нравится?       — Знаю, что нравится, — художник будто мысли мои читает. — Примеряйте.       Осторожно принимаю из ладоней пластик. Под ним разворачивается тонкая сетчатая ткань подмасочника — белоснежная и непрозрачная. Всех Носителей учат надевать доспех, но настоящий отличается… Маска к лицу так близко, что поначалу некомфортно, кожа тут же потеет. Контролировать температуру будет только полноценный доспех, придётся потерпеть. Линзы слегка притеняют свет в комнате, но никак не затрудняют обзор и не мутнеют от дыхания. Я будто наконец-то спрятался от мира и подглядываю за его жизнью.       — Всё в порядке? — всё-таки спрашивает художник. — Конструкторы не ошиблись?       Самомнение, конечно… свою-то работу непогрешимой считает. Но не зря же — с такой бы рожей, да проповедовать! Улыбка болезненна.       — Держите тогда вот это, — протягивает мне мятый клочок бумаги. — Это не оплата и не обязанность. Маленькая… просьба.       Киваю, но не решаюсь развернуть бумажку прямо перед ней, сую в карман плаща. Потому что, если сейчас узнаю, что там, негласно обязан буду согласиться. Она же такая молодая и миленькая, а я — мужчина!       — Всё-всё, идите, — снова усевшись за стол и засветив его под пальцами, командует. — Знаю, что благодарны, вернётесь в Столп – навестите.       В коридоре будто легче. Было бы, если бы меня там не поджидал Охранник. Заняться ему нечем больше, что ли?       — Ох ты ж ебстись, — комментирует он роспись моей маски. — В тихом омуте черти ебутся.        Неопределённо пожимаю плечами. Сам хорош, нарушитель. Маска — сущий череп без носа. Никакого подобия формы той, что Охранникам положена — заострённого овала. Чистильщик и есть, не перевоспитать, чёрного кобеля не отмоешь добела.       — Тебе такое нравится? Ну… такое, — Охранник показывает на мою маску.       Не растерявшись, указываю на его. Как раньше это называлось? Пантомима, вот. Одно не пойму, почему у Проповедников нет никакого языка жестов? Надеюсь, не потому, что херувимы и так все понимать должны, а потому, что мучиться с ничуть не менее широкой, чем на маске, улыбкой мне не долго. По идее, мне же ещё проповеди читать придётся. Только вот кому? Охраннику, чтобы не грешил?       Он качает головой и машет рукой:       — Пошли, покажу, где спать. А ещё, тебе это… женщина не нужна?       Предлагает мне так буднично, словно флягу с водой. И прежде чем резко отказаться, снова возродив боль в черепе движением, всё же медлю. Мысли взмётываются растревоженными роем. Пора бы. Давно пора. После ритуала меня бы ничего не удерживало, это до него следовало оставаться чистым. Ну как, на всякие шалости в купальне никто никогда внимания не обращал — главное, чтобы не с Матерями и не с будущими херувимами. Впрочем, те жили отдельно.       Охранник ориентировался в Столпе свободно, пока я старательно прислушивался, стараясь определять, где мы находимся. Но остановились мы, когда я услышал почти полную тишину. Почти — потому что мы были живыми, и чуть поскрипывал сам Столп, а снизу не заглушался гул. Но всё же мне как будто стало легче переносить головную боль.       — Покои Проповедников. Запираются. Не приду. А сколько мы тут пробудем, один Ин… Искатель знает.       Охранник вроде бы вернулся к своей лаконичной манере слов и действий — тут же бросил меня в коридоре одного. Но так странно и немного мило оговорился. Ин… Иннос. Мой слух не обманешь, полное имя Искателя он произносить и не хотел.       Нерешительно толкаю дверь перед собой. Кажется, что она ничуть не поддалась, так тихо растворяется. Загорается неяркий желтоватый свет, мягкий ворс ковра глушит звук шагов. Немного тесно, но очень уютно. Мебель в основном старинная, довоенная, но не слышу вероятного скрипа, когда устало опускаюсь в кресло, оглядываясь. Всё подобрано со вкусом, и утопленная в нише кровать так и манит заслуженным отдыхом. Но прежде всего я неохотно выбираюсь из объятий кресла и действительно запираю дверь изнутри на засов. Впервые за эти дни спокойно выдыхаю. Охранник точно не явится.       В ванной нет воды нигде, кроме умывальника, самого простого, механического, со штоком и поршнем. Снимаю маску, разглядываю себя в запылившееся, но целое зеркало в чуть растрескавшейся пластиковой раме. Уже не дрожу от отвращения, буднично ощупываю жуткий оскал губ. Больно, но уже как-то тупо, словно всё немеет и распухает. Наклонившись над раковиной, смываю кровь с лица. Говорить пытаюсь осторожно, хотя бы несколько простых звуков — выходит невнятно и только гласные. Замечаю что-то странное на переднем зубе. Как будто что-то прилипло. Ковырнув, вздрагиваю — отслоился кусочек эмали, обнажив другую, белоснежную. Зубы, выходит, тоже сменятся. Замечаю, что дёсны немного зудят, если дотронуться. Стираю пыль с зеркала рукавом и с какой-то одержимостью выискиваю, что же ещё могло поменяться. Уши у меня давно уже не нормальные, но всё остальное вроде по-прежнему. Дышать стало вроде бы легче. Или после маски так только кажется?       Утомившись самолюбованием, возвращаюсь в комнату. Поспать, не кутаясь в плащи, вытянув ноги, в тепле и тишине… может, больше случая не подвернётся. Меня пока о маршруте ни Искатель, ни Охранник в известность не поставили.       Когда стягиваю плащ, из кармана выпадает листок. Я успел уже забыть про него, принял за мусор и пнул подальше. Но потом опомнился. Пришлось ползти за ним под столик, едва не перевернув при этом тонкостенную вазочку. Выползал я задом наперёд, застрял и немного поизображал улитку в деревянной ракушке. Хорошо, что никто не зайдёт!       Усевшись обратно на кровать, наконец-то развернул листок. На нём было выведено от руки несколько слов и цифры. Вчитался в вязь округлых завитков:       «В ладонях ребёнка — вся зимняя тьма»       Смутившись, перечитал. Перевернул листок, посмотрел на просвет. Нет, ничего. Только эта фраза и три цифры, некоторые из которых раздроблены апострофами. Шифр? Может, буквы в предложении соответствуют им, и получится другое слово?       Повертев листик так и эдак, принялся гадать. Вскочив, долго ходил по комнате, ища, чем можно записать догадки. Дотошно выписывал кусочком мыла на зеркале последовательности, задом-наперёд, зеркально, рисовал даже квадраты и искал пересечения. Сравнивал с четырьмя алфавитами, которые знал — обычным и языков до Явления.       Но то ли память подводила, то ли я был слишком тупым, чтобы понять закономерность — выходила полная белиберда, кусок мыла сточился почти до половины, заполнив раковину белёсыми опилками, а многострадальное полотенце, которым я стирал свои ложные догадки, теперь вряд ли можно будет использовать.       Наконец, выдохнул, отложил кусок мыла и, с трудом преодолев желание порвать в клочки, аккуратно сложил листик. Спрятал его снова в карман плаща, откинулся на кровать. Уже скоро у меня будет доспех, и я эту задачу на перчатку выведу. Всё равно заняться нечем будет, не всю ж дорогу от Охранника отбиваться и Искателю помогать. У него и спросить можно будет, кстати. Если совсем уж сдамся.       Поглядев в слабо светящийся потолок, хочу хотя бы прошептать: «Я не сдамся», но выходит только судорожная боль.