Need a hero?

      Аска на прощание почему-то сокрушённо качает головой. Шо укладывает меня на подушки тычком в грудь. «Да в порядке я», — пытаюсь сказать, но он, сверкнув глазами из-за очков, оглушительно шикает. Приходится замолчать. Хотя бы потому, что таким грозным я Шо ещё не видел.       Уходит он последним. Я укладываюсь поудобнее и вздыхаю. Ну с чего они вообще решили, что я заболел?..       На практических занятиях сегодня немного горло першило — так это я воздуха наглотался. Логично, что закашлялся посреди объявления атаки. Мисава авторитетно заявлял, что я бледный, а Хаято на обеде всё хмурился, дескать, я слишком мало ем, всего одна порция… Вот Манджоме вообще почти ничего не трогает из нашей еды, но не каждый же день его в медпункт отправляют!       Кроме разве что…       — Заткнись, Джудай.       Сиплый голос из-за занавески режет тишину — почти как нож рыбные консервы. Меня на подушках подбрасывает. Я, конечно, в курсе, что он всё ещё отлёживается, но чтобы на соседней койке?..       …точно! Ему теперь не будет так одиноко, раз я тоже тут. С друзьями и болеть веселее.       — Манджоме! — улыбаюсь. — Я же молчал.       — Ты слишком громко думаешь. Мешаешь…       Конец фразы тонет в кашле. Звучит совсем нехорошо, надрывно и длинно, будто он пополам согнулся и не может даже нормально вдохнуть. Плохо. Не оставлять же его одного в таком состоянии?       Отдёргиваю занавеску — и точно: он пытается, кажется, лёгкие выкашлять себе на колени. Я наливаю воды; что бы ещё сделать? Вроде может помочь, если по спине погладить? По крайней мере, сейчас я в этом почти точно уверен.       — Руки, — страшно хрипит он в ответ и заходится новым приступом кашля.       Ну… руки так руки. Наверное. Сажусь рядом с ним на кровать и просто протягиваю стакан. Хотя вода — это несерьёзно, конечно. Что-нибудь горячее типа чая помогло бы больше… может, за чаем ему сходить? Ну и что, что в больничной пижаме…       — Джудай! Почему вы не в кровати?       Голос другой — звонкий, уверенный, совсем не простуженный… Доходит до меня только пару секунд спустя. Поднимаю голову и улыбаюсь.       — Манджоме ужасно кашлял. Я хотел помочь.       Аюкава-сенсей наклоняется пощупать мне лоб и тут же упирает кулаки в бока:       — Немедленно марш в постель, у вас жар!       Я замечательно себя чувствую. Шикарно даже.       Доводы на неё, впрочем, не действуют. Так что за тем, как Манджоме с абсолютно мёртвым лицом покорно глотает лекарства, я наблюдаю уже с койки. Потом, пихнув мне в руки чашку чего-то пахнущего травами и пару разномастных таблеток, Аюкава-сенсей строго-настрого наказывает нам обоим оставаться на местах и исчезает в кабинете.       И… всё. Жидкость в чашке заканчивается до кошмарного быстро, и заняться больше нечем. А лежать так скучно…       — Манджоме, — зову негромко.       Глаза у него закрыты. Грудная клетка мерно ходит вверх-вниз, руки даже не шевелятся.       — Манджоме!.. Спишь?       Выжидаю несколько секунд оглушающей тишины и откидываю одеяло.       Вблизи он не очень похож на себя. Бледный ужасно. Волосы, вместо того чтобы вверх торчать, растекаются по подушке. Бросаются в глаза на фоне белого вокруг.       Кто вообще придумал, что в больницах должен быть белый? Белый — чистый лист, холст, только и ждущий, чтобы его заполнили. Пустота. Пространство для творчества. И не издевательство ли помещать его туда, где ни у кого нет сил его как следует разрисовать?       Хотя у меня силы, конечно, есть. Только пол на секунду почему-то так покачивается под ногами, будто скинуть грозится. Приходится сесть на кровать.       Манджоме открывает глаза.       — Чего тебе.       Я открываю, в свою очередь, рот. Готового ответа у меня нет — поэтому выдаю первое, что приходит в голову:       — Хочешь чаю?       Его взгляд очень красноречиво спрашивает, не сдурел ли я.       — …ну, знаешь, когда ты кашлял, я подумал, что тебе бы горячего выпить, поэтому можно дойти до кухни и спросить, не смогут ли они случайно заварить?       Реакции в ответ не прибавляется — если не считать длинного тихого выдоха.       — В общем, я тогда пойду. Передашь Аюкаве-сенсей, что я скоро вернусь, если что?       Я полон решимости добыть чай и добавить красок в наши следующие хотя бы полчаса, но у коварного пола планы, кажется, совсем другие. Когда я вскакиваю с кровати, он из-под ног прямо-таки взбрыкивает и бросает обратно — как раз на чужую гру…       В смысле, ладони, уверенно упёршиеся мне в плечи. Даже через рубашку чуть прохладные.       — Идиот, — хрипит Манджоме. — Ложись немедленно.       Сажусь вместо этого снова рядом с ним.       — А ты разве не хочешь чаю?.. То есть я не то чтобы хочу оставлять тебя одного, тебе же скучно, наверное… О, хочешь, расскажу, как Фараон сегодня Дайтокуджи-сенсею алхимический практикум испортил?       Он смотрит в упор и так пристально, будто решил во мне дырку взглядом просверлить. Или будто я должен сейчас что-то понять. Понимать мне, в общем-то, особенно нечего, поэтому продолжаю рассказывать:       — Он, значит, берёт свои склянки с этими, как их… активами…       — Реактивами.       — …да. И вместо того, чтобы изменить цвет с синего на красный, этот актив как взорвётся! Во-о-от такое облако было.       Показываю руками, какое. Меня, кажется, чуть кренит в сторону, но если там ноги, то можно и опереться, в принципе, вполне удобно…       — …все в шоке, шум, гам, Дайтокуджи-сенсей говорит успокоиться, он подготовил запасной… и он взрывается второй раз! А когда он идёт доставать из совсем уже запасов третий флакон, то оказывается, что в этих активах была Фараонова шерсть, а там то ли пыль, то ли волокна какие-то кошачьи…       — Реактивах, Джудай. — Манджоме закатывает глаза и сдвигается чуть вбок. — Если уж собираешься ложиться здесь, то не на меня.       Закашливается снова, но уже не так страшно. Я улыбаюсь и укладываюсь на живот, подпирая подбородок — так, чтобы смотреть ему в глаза. Тепло накрывает почти тут же лучше всякого одеяла.       — Короче, вместо этого всего у нас была лекция о том, что в кошачьей шерсти может содержаться какое-то там вещество — или это была всё-таки пыль, я не запомнил — и оно тоже очень полезно чем-то там ещё…       Грохот выразительно поднимает бровь:       — На самом деле ты всю лекцию проспал, да?       — Не всю! Когда оно два раза подряд взорвалось, я смотрел. Даже слушал.       Хотя вообще там сегодня спалось на редкость шикарно. И до того, какие же свойства есть у этого волшебного пыльного волокна, я, кажется, всё-таки не прободрствовал. И сейчас, в принципе, мог бы подремать, но Грохоту же надо составить компанию…       «Другого я от тебя и не ожидал», — отвечает пронзительный взгляд. Я бы руками в ответ развёл, но они так классно лежат… а если щекой на них, то ещё удобнее.       А куда, интересно, девался тот жёлтый монстр? На днях был, а сейчас не видать.       — Как думаешь, Манджоме, карты когда-нибудь спят?       — На «Вы», — тут же отбривает он. — И что за идиотский вопрос.       Лицо понемногу греется. Вечность бы, наверное, так лежал.       — Я раньше думал, что спят. Днём, почти всегда, когда их не вызывают на поле. Ну, им же надо когда-то отдыхать, чтобы потом в полную силу…       — Ты весь красный, — обрывают меня.       Судя по голосу, хмуро.       — Ну… да. Я же недаром в Осирисе. Я очень люблю красный, он такой яркий. И совсем мой. Потому что он горит, знаешь, как сердце. В смысле, как огонь.       Язык, кажется, начинает заплетаться. Длинно моргаю. Глаза открывать почему-то не хочется. Я же могу тут так полежать? Совсем недолго, секунд тридцать…       Узкая сухая ладонь на лбу мне явно чудится. Как и вздох откуда-то сверху.       Отрубаться так уютно — почти как в вату. Чёрную и ласковую, как волосы на чужой подушке.