festival spirit

Запах горячего шоколада приятно сочетается с морозным декабрьским воздухом, рождественские песни с беззаботным смехом, красивые улыбки незнакомцев с хорошим настроением. Гирлянды и игрушки на высокой ёлке переливаются и блестят, делая пестрым неброский зимний пейзаж. В воздухе витает сладкая атмосфера праздника, имбирного печенья, мандаринов и хвои, и в душе от этого так тепло. — Я держу тебя за руку, ты не упадёшь, хен, — Чонгук держит вцепившуюся в него руку Юнги, который впервые встал на лед. — Не бойся, — Юнги только фыркает, пытаясь зацепиться за бортик, согнувшись пополам на прямых ногах. — Тебе не высоко падать. Юнги умело не обращает внимание на то, как он его дразнит, ведь он делает это так мило и смешно, что обижаться даже нет желания. Зная Чонгука столько лет, он к этому успел привыкнуть и даже искренне полюбить. Всего на секунду задумавшись, Юнги уже кажется, что он вот-вот грохнется на подло скользкий лед и переломает все кости. — Я слишком стар для этого, Чонгукки, слишком стар, — у бортика Юнги чувствует себя в безопасности, почти как дома, в котором он сейчас бы очень хотел находиться вместо многолюдного катка. Чонгук выделывается пируэтами, подражая фигуристам, успевая ещё и подмигивать Юнги, пока тот смотрит на него с обожаемой улыбкой. Пытается посчитать количество галактик, которые спас, чтобы его всем сердцем любил настолько одаренный, трудолюбивый, добрый и в конце концов очаровательно красивый человек. Чонгук с трудом отрывает Юнги от бортика, чтобы покататься вместе, как он и хотел. И сначала Юнги просто неистово боится каждого движения, смотрит только под ноги и до боли сжимает руку Чонгука, пережимая к чертям все сосуды. Но когда приходит слабая, мимолетная уверенность, Юнги начинает замечать происходящее вокруг. Небольшие компании громко шутят, попивая ни то глинтвейн, ни то просто горячий чай, дети играют друг с другом в снежки, падая, но поднимаясь, как ни в чем не бывало, влюбленные парочки кружатся и смеются, словно никого кроме них не существует. — Эй, с новым годом, — кто-то проезжающий рядом, похлопывает Чонгука по плечу и улыбается, показывая большой палец вверх. Каждый незнакомец ощущается как лучший друг, как член семьи — добродушным и родным. — И рождеством, — дополняет кто-то еще, ловко проезжая между ними. Чонгук поздравляет их в ответ, лучезарно улыбаясь. Каждый год в предпраздничное время Чонгук становится таким солнышком, что с лёгкостью мог бы заменить все гирлянды в городе. Он не только наслаждается сам, но и невольно заряжает каким-то чувством любви ко всему вокруг — волшебством. — Смотри, омела! — Чонгук тянет Юнги куда-то в сторону, отчего он издаёт почти нечеловеческий визг, теряя управление собственными ногами в коньках, словно это машина без тормозов. Чонгук пытается подхватить его, поймать, как будто он хрустальная туфелька, но в итоге перед глазами все плывёт, ноги не слушаются, сердце пропускает удар, и он падает сам. А сверху на него ожидаемо прилетает Юнги. — Живой? — Юнги смотрит сверху испуганными глазами, красный кончик носа напоминает кошачий, а булочные щеки так и просят, чтобы их помяли и расцеловали. Его пирожоня. Он крайне неуклюже пытается встать, то и дело поскальзываясь, пока Чонгук негромко смеётся, делая на льду подобие снежного ангела. — Головой сильно ударился что ли? — Скоро новый год, хён, как ты не понимаешь? — Чонгук отряхивается сам и отряхивает снег с Юнги, который натягивает шапку на лоб, скидывая сразу с десяток лет, заставляя Чонгука прерваться на смешок и внутренний визг. — Ты скажешь, что это просто цифры, которые ничего не изменят, пока ты не захочешь сам и будешь прав. Но неужели тебе не становится чуточку радостнее от этой красоты? — он показывает на украшенную елку, ярмарку с каким-то самодельными, но такими прелестными игрушками, кого-то в костюме Санты Клауса, с отклеивающейся на ходу бородой, а его большие глаза сверкают ярче обычного, горят идеей, праздником, чем-то нереальным и магическим. — Становится, — но что от восторга Чонгука и его воодушевленных глаз ему все равно радостнее, чем от лампочек и мишуры — решает не озвучивать. Просто уже сам тянет Чонгука к висящей на козырьке одного из ларьков с горячими напитками омеле и тихонько прижимается своими мягкими губами к его. Холодный воздух с теплыми губами и стойким запахом какао — очаровательно, вкусно, маняще. Они берут по стаканчику горячего шоколада и подпевают слегка однотипным из-за похожих мелодий, слов, эффектов, но все ещё атмосферным рождественским песням. Юнги становится так тепло в груди и безмятежно на душе, что, сам не замечая, он вливается в эту атмосферу, невольно отпустив какие-то мелкие неурядицы, что уже фоном живут с ним. Чонгука не может не радовать, как Юнги самозабвенно качает головой в такт песням, облизывая ложку шоколада и наблюдая за мерцающими украшениями подобно годовалому ребенку. Они катаются, время от времени ловя микроинфаркты, теряя равновесие. Когда где-то неподалёку запускают салют, Юнги от неожиданности резко падает, прокатываясь носом и голыми руками по обжигающему холодом льду. У Чонгука сердце в пятки уходит, это выглядит слишком больно. — Я в порядке, — Юнги видит поникшее лицо Чонгука, который успевает обвинить себя во всем уже семьсот раз и качает головой. — Смотри, почти не ушибся, — он показывает покрасневшие ладошки, которые Чонгук берет в свои, бережно поглаживает нашептывая робкое «прости», сдувает теплым дыханием снег и натягивает на них варежки. Фейерверки запускают так долго, что даже после этого инцидента они успевают посмотреть на разноцветные огромные вспышки на фоне почти чёрного вечернего неба. Все вокруг хлопают в ладоши, восторженно кричат, что трудно совладать с собой и не поддаться волне толпы, не радоваться вместе с ней, противостоять всеобъемлющему ликованию. Когда салют заканчиваются, люди аплодируют, будто после выступления народного артиста, а Чонгук сжимает щеки Юнги, как податливую пастилу и оставляет крохотный поцелуй на каждой щеке и сложенных бантиком губах, заставляя и так красного от катания Юнги покраснеть еще сильнее. Устав, они садятся на скамейку, где все отдыхают, греются и жадно откусывают бутерброды. Ноги гудят от усталости, но эта усталость приятная, расслабляющая. До полного счастья остается только добраться до дома, съесть мандаринку, обняться и заснуть под негромкую праздничную музыку. — Хён, — Чонгук привлекает внимание растекшегося уставшей кляксой по скамье Юнги. — Этот год был таким странным. Прости за мои глупые поступки, неосторожные слова, обиды. И спасибо тебе за то что всегда был рядом, — Чонгук нервно теребит помпон на шапке Юнги, говоря так тихо, словно кто-то нагло подслушивает. — Ты лучший бойфренд из всех двух, что у меня было. Хоть и первый был в восьмом классе, — Юнги серьёзно смотрит на нервно хихикающего Чонгука, беря его руки в свои с особой нежностью, поглаживая большими пальцами ладони. — Ты учишь меня радоваться мелочам и любить себя, делая мою жизнь действительно лучше. Ты делаешь эту жизнь лучше, Чонгукки. Спасибо, правда, — у Чонгука даже мурашки пробегают от глубины его голоса и пронзительного взгляда. В такие моменты, он чувствует особенную связь, словно крепкая лента между ними, не в силах пошевелиться, разве что многозначительно кивнуть. — Спасибо тебе за очередной чудесный год вместе. Какой бы он ни был для остальных, для меня он был лучше в любом случае, ведь он был с тобой. Чонгук тянется за объятиями, вытягивая руки и выкатывая губы, как еще не умеющее говорить дите, потому что мысли в его голове просто испарились куда-то от слов Юнги. Мягкие объятия в объемных куртках, с прижатыми друг к другу красными от холода щеками и стойким, сладостным, но не липким ощущением наивной, беспричинной радости, прекрасно заменяют любые слова. И они снова выходят на лед, неловко катаются, снова смеются, боятся, держатся друг за друга, как неуклюжие пингвинчики, падают, но поднимаются, отряхиваются и едут дальше. Все как и в жизни. И каким бы причудливым и сложным следующий год ни был, пока они есть друг у друга — он будет замечательным.