С твоей точки зрения

Дверь за троицей глюков захлопнулась, оставив оставшихся внутри переваривать только что случившееся. Опять. Какое по счету неожиданное откровение это уже было?.. Дрим потерял счет где-то между «о Создатели, он и Блу семья», «о Пустота, он и Эррор семья» и «о Звезды, Инк на самом деле извинился». Вся ситуация с обменом телами была вообще отдельным разговором — как и ситуация с Найтмером, Артблоками и Рипертейлом. По крайней мере у них было некое подобие плана, и разрушитель согласился помочь с технической частью, так что теперь им оставалось только ждать. Но сидеть без дела, когда с его парнем вытворяют непонятно что, его брат захвачен в плену высших сил и преследует неизвестные цели, а он сам еще не оправился от взгляда в воспоминания Смерти, было абсолютно невыносимо. Дриму нужно было срочно переключить внимание и чем-то занять себя, иначе он буквально взорвется от нервов. К счастью, было кое-что, что он хотел сделать с того самого момента, как обычно смертоносные струны бережно подхватили его в битве — только чтобы их чернильная имитация затащила их всех в Антипустоту минутой позже — и в разум мечтателя закралась ужасающая догадка, но с учетом вышеупомянутого потока откровений просто не мог найти для этого подходящего момента. Солнечный хранитель убивался о судьбе Инка две долгих, мучительных недели. Варился в неизвестности и беспокойстве, что даже безграничная позитивность его яблока не могла заглушить. И технически, он до сих пор ни разу не поговорил с ним. Дрим думал, что они поговорили, когда он получил тот звонок, и они встретились в Андерсвапе — но как оказалось, нет. Он… все еще не знал, что думать о том факте, что каждое слово из уст его друга за последние сутки на самом деле исходило от Эррора. Его сокомандника буквально подменили, и он не заметил. Он был хранителем эмоций! Считывать чужие настроения и манеризмы было его призванием! И, окей, художник был практически единственным существом в Мультивселенной, неподвластным его магии, не позволяя читать его так же просто, как остальных, но Дрим предпочитал думать, что он достаточно хорошо знает хранителя альтернатив, чтобы не нуждаться в этом. Они были лучшими друзьями, он должен был знать… И самое худшее, что какая-то часть его знала. Что бы разрушитель ни говорил, мечтатель не был совсем уж идиотом, и оглядываясь назад, все знаки были там, практически крича на него, что что-то было не так. Очевидное удивление, когда дверь открыл Ред, то, как страж замер в приветственных объятиях, чужая скованность и неуверенность на протяжении всего диалога, как будто тот никогда не был в доме Свапов и не знал их обычной рутины. Что было легко приписать плохой памяти его друга — и, ох, глюк воспользовался этим, не так ли? — но даже так, обычно гиперактивный хранитель был слишком тихим, слишком сдержанным в жестах и реакциях, увиливая от вопросов, прежде чем бросить довольно слабое оправдание и ускользнуть от них при первой же возможности. Нет, не от них. От него. Что было еще одним красным флагом, потому что — не в обиду Блу — но в их троице Инк всегда больше тянулся к Дриму. Он и художник были стражами там, где их общий друг был смертным (и, ох, ирония), они знали друг друга и были партнерами плюс-минус четыреста лет, тогда как Звездная команда была куда более новой, и хотя они доверяли Блуберри безоговорочно — Дрим доверил ему свое яблоко — на каком-то уровне они все еще сохраняли с ним дистанцию. Незначительную в общей картине вещей, и большая ее часть была виной Стретча и его гиперопеки, чем их собственных мнений, что Блу слишком юн или не готов — в отличие от Папируса, они видели, на что маленький монстр способен в бою, и никогда не сомневались, что тот более чем компетентен — как надежный сокомандник, так и верный друг. Но если Инк хотел поговорить с кем-то один на один или поделиться секретом, который он не мог раскрыть всей команде, он выбирал солнечного хранителя каждый раз. Так что мечтатель действительно должен был начать что-то подозревать, когда двое исчезли за дверью в первый раз, но он был слишком захвачен собственным облегчением, и когда Эррор отмахнулся от его беспокойства, сославшись на усталость и сконфуженность от особо крупного провала в памяти, Дрим принял это за чистую монету, с готовностью переключившись на другие, более важные проблемы. Что он затем сделал снова, когда вселенные начали угасать — что-то, что должно было обеспокоить предположительного защитника альтернатив куда сильнее — но вместо этого тот продолжил увиливать, сбежав с Блу во второй раз, на этот раз в страну грез — и хранитель снов позволил ему. Конечно, светлый близнец знал, почему он поступил так. Он лишь пытался помочь, пытался облегчить чужое бремя, и ему было не привыкать к роли ответственного взрослого в их трио, не раз напоминая рассеянному художнику и порой излишне самоотверженному смертному (и, ох, ирония), что заботиться о нуждах их тел важно — и его друг действительно выглядел не в себе. (Потому что он не был, и Дрим должен был знать, он должен был знать, он должен был знать…) Но хотя у его решений были объяснимые причины, и нестабильность Мультивселенной была серьезной проблемой — прямо сейчас это казалось лишь удобным оправданием для его абсолютного провала как друга. Провала, который он до сих пор не исправил, потому что они все еще не поговорили. И нет, вся эта грандиозная общая дискуссия не считалась. О, она определенно помогла прояснить некоторые вещи, и когда это все закончится, мечтателю нужно будет сесть и кардинально пересмотреть все свои личные отношения — но ничто из сказанного за последние пару часов не было об Инке. Окей, почти ничего, там был один откровенный момент между ним и разрушителем, но честно, он лишь добавил хранителю эмоций больше вопросов, чем дал ответов. И Дрим больше не мог это терпеть. Это был его лучший друг, и что бы ни творилось с Мультивселенной или его братом, в этот раз им придется подождать. Хранитель позитива сделал глубокий вдох, успокаивая свою вибрирующую сущность, а затем развернулся и окликнул своего первого сокомандника с уверенностью, которую он на самом деле не чувствовал. — Инк. — М? — тот сдвинул голову в его сторону, только чтобы моргнуть в растерянности и запоздало опустить взгляд чуть ниже. И эта мимолетная заминка, больше, чем что-то еще, убедила мечтателя, что за черными костями и сворой мельтешащих глюков был знакомый ему художник — кто видимо до сих пор не привык к своему новому росту. Дрим слабо улыбнулся и с новой дозой решимости сделал шаг навстречу, сокращая обычно ненавистную разрушителем дистанцию. Быть так близко все еще было странно — как правило, Эррор не подпускал его к себе и на пушечный выстрел, несмотря на то, что это на самом деле давало лучнику преимущество — но хранитель эмоций как мог подавил это чувство, напоминая себе снова и снова, что это был Инк. — Пока у нас еще есть время, я хочу поговорить. — Мечтатель обвел глазами не опустевшую, но чуть менее заполненную гостиную, но даже когда в комнате стало на трех скелетов меньше, это ощущение толпы и нежелательных свидетелей не исчезло. Он поморщился и с нажимом добавил: — Наедине. — О… Конечно, — легко согласился художник, тоже оглядевшись, предположительно в поиске места, где они никому не помешают, прежде чем бросить эту затею и вместо этого остановить взгляд на родном обитателе этой вселенной — и точно, это был Дасттейл — факт, что все еще не укладывался у хранителя позитива в голове. — Даст, это ведь твой дом? Где мы могли бы..? — Наш. Мой и Блу, — на автомате отозвался маньяк, прежде чем действительно обработать вопрос и беспечно махнуть в сторону второго этажа. — Средняя комната по коридору. Там бардак и куча пыли, но если вас это не смущает, пользуйтесь на здоровье, — пожал плечами он, только чтобы заметить неуютное выражение на лице Дрима и расплыться в обманчиво миролюбивой ухмылке. Обычно такое насмешливое выражение не сулило ничего хорошего, но сейчас и правда было попыткой успокоить, когда он уточнил: — Расслабься, звездочка, это не прах. Мы просто давно тут не были, и разница во времени между вселенными не помогает. Когда мы возвращаемся сюда, ягодка обычно первым делом устраивает глобальную уборку, но… — Даст демонстративно обвел рукой пространство, суммировав этим единственным жестом все, что было не так с их ситуацией прямо сейчас, и мечтатель молча согласился, что неопрятность чужого дома едва ли была приоритетом в свете последних событий. Хотя пояснение все еще пришлось кстати, хоть немного приглушив его бушующие нервы. Конечно, подсознательно хранитель снов знал, что сероватый слой, укрывающий каждую доступную поверхность вокруг них не был остатками ушедших жизней. В пыли монстров всегда чувствовались мельчайшие крохи магии, которые не имели отношения к эмоциям, но все еще улавливались его чувствительностью, и ничего подобного тут не было — из-за чего правда о природе этой вселенной оказалась таким большим сюрпризом. Но даже зная об этом, находиться в доме маньяка и не думать о подобном было сложно, и его внимание продолжало ускользать, то и дело цепляясь за пыльную мебель и нарушая его и без того дезориентированный фокус. Так что получить словесное подтверждение, что эта неприятная ассоциация была лишь этим — ассоциацией, не имеющей ничего общего с реальностью, помогло. Хранитель позитива был слегка разочарован в себе, ибо недавнее вторжение в чужое прошлое заставило его как никогда четко осознать, что его предубеждения насчет подчиненных его брата были куда сильнее, чем он думал — но это было переосмысление для другого дня. Прямо сейчас, он хотел поговорить с Инком. Ему нужно было поговорить с Инком. Все остальное могло подождать. Мечтатель сделал еще один успокаивающий вздох, кинул пыльному быстрое «Спасибо» и уже протянул руку, чтобы схватить своего друга и затащить его наверх — но в последний момент одернул себя и паникующе вскинул взгляд, встретившись с разномастными — но не фигурными — зрачками. — Эм. Прикосновения, так? — неловко уточнил он, замерев в настолько же неловкой позе. Это не был Эррор… Но это было его тело… Так что он должен..? — Ох, — понимающе отозвался художник, криво улыбнувшись и сам протянув ладонь, медленно переплетя их пальцы. Прикосновение было на удивление теплым, и хотя глюки ожидаемо взвились на контакт, Инк проигнорировал их, настойчиво сжав чужую руку и потянув их обоих к лестнице. — Да, это… Жжется, но терпимо? И контакт через ткань далеко не так плох! Но, эм. Спасибо. За осторожность. Ты всегда помнил об этом лучше меня. — С тем, как яростно Эррор меня избегает, это не сложно. Я ему никогда не нравился, — отстраненно пробормотал Дрим, сосредоточенный на трехцветных пальцах в собственной ладони куда больше, чем он наверное должен был, и как никогда благодарный за свои плотные перчатки. Он не хотел причинить боль своему другу, но в то же время, он эгоистично жаждал близости. Инк и Блу оба были крайне тактильными монстрами, и солнечный хранитель не был далек от них в этом плане, даже если он был чуть более выборочен в том, кого он подпускал к себе из-за своей ауры. И он уже скучал по их обычным объятиям. — Ему в целом мало кто нравится, — фыркнул художник, перескакивая через каждые две ступеньки на пути наверх, но в то же время отказываясь разорвать их руки и потому мимолетно задерживаясь после каждого прыжка, дожидаясь светлого близнеца, чей подъем был таким же торопливым, но более размеренным. Противоречивое поведение, что не имело практического смысла, но было настолько Инком, что грудь мечтателя защемило от эмоций. — Не принимай это на свой счет. Дрим улыбнулся на чужую энергичность — что-то, что он впервые чувствовал, и это была еще одна вещь, которую он страстно желал обсудить — но покачал головой. — Ты вряд ли замечал, особенно потому что у нас обоих дальний стиль боя, но он очень осторожен с тем, чтобы держать меня на расстоянии. С остальными он может терпеть близость, пока это не прямой физический контакт, но со мной? Я без понятия, как ты уговорил его на эту штуку с притворством, учитывая… — Хранитель позитива замер на предпоследней ступеньке, и его глазницы распахнулись в шоке, тогда как его сущность защемило по совершенно другой причине. — О Создатели, если это был он, то..! Ух, мы накинулись на него с… И потом… — Его плечи упали, и мечтатель издал протяжный гортанный звук, протянув свободную руку и устало потерев лицо. — Угрррххх… Мне нужно будет извиниться. Если разрушитель вообще захочет его слушать — но это была проблема будущего Дрима. Еще одна. Список дел, с которыми ему придется разобраться позже, становился длиннее с каждой минутой, но он не мог позволить себе отвлекаться. Комната. Инк. Разговор. Последние несколько шагов до спальни показались вечностью, но затем заветная дверь закрылась за ними со слышимым щелчком, и наконец-то, наконец-то, он и художник были наедине. Хранитель снов быстро огляделся, ориентируя себя в новом пространстве — и был вынужден в очередной раз пересмотреть свои представления о маньяке. Комната была… не чистой, но далеко не такой неряшливой, как можно было ожидать от спальни Санса — и точно не то, что всплывало в голове при слове «бардак». Ни случайно разбросанной одежды, ни забытых грязных тарелок, в которых успела завестись новая жизнь, ни тем более урагана мусора в углу. Не то что бы мечтатель возражал, будь это иначе — за сотни лет в бегах, он спал в куда более сомнительных местах — но относительный порядок все еще приветствовался. Да, как и в гостиной внизу, пол и мебель укрывал тонкий слой пыли, и да, заваленные побрякушками полки могли быть чуть организованнее — но сама комната была явно обжита и любима. Настоящая и очевидно используемая двухспальная кровать, шкаф с коллекционными фигурками, многочисленные фотографии на стенах… Его взгляд инстинктивно скользнул между изображениями, легко узнав Даста и Блу в множестве нехарактерно мирных, домашних ситуаций — и Дрима прошибло шокирующее осознание, что они действительно пара. Они уже установили этот факт, но это не значит, что тот успел действительно впитаться. Хранитель эмоций видел, чувствовал, как двое взаимодействовали друг с другом, но теперь, находясь в их личном пространстве — и это было их личное пространство, Даст так и сказал, это был их дом и их комната — их любовь друг к другу была очевидна. Взаимная, глубокая, устоявшаяся… Она пропитывала каждый сантиметр уютной спальни, просвечивая через выбор мебели и практически сияя с каждого счастливого снимка, вызывая в хранителе позитива неожиданно жгучее чувство зависти. Это было то, чего он хотел с Кроссом. Чего Кросс хотел с ним. Но чего он не мог позволить себе иметь, нет, пока Найтмер охотился за ним, пока его брат был преградой… Блу и Даст не позволили этому остановить их. Мысль хлестнула по сущности мечтателя как холодная пощечина. Еще один пункт в злосчастный список. Как мог подавив эту непрошеную вспышку, солнечный хранитель вернулся к фотографиям и с любопытством отметил, что среди них мелькало еще одно знакомое лицо — насколько его можно было назвать «знакомым», ибо они едва ли виделись лично. Не считая их спонтанного киномарафона, последний раз был… Во время Икс-ивента? Несмотря на то, что Звездная команда практически жила в Андерсвапе, Чара этой вселенной была твердо намерена провести остаток своей жизни в Руинах и не взаимодействовала ни с кем, кроме Асгора, монстров Руин и изредка Блу. Или по крайней мере это то, во что Дрим верил до сегодняшнего дня и этой конкретной секунды, потому что это безошибочно была она. Юная шатенка в салатовых, желтых и голубых тонах улыбалась на него с доброй половины снимков — иногда сама по себе, иногда с Блуберри, но чаще всего в окружении известных и не очень путешественников. Никогда с Дастом. Что вызывало кучу вопросов о месте девочки в Мультивселенной, но это едва ли было его делом, и это не то, зачем он пришел сюда. Он был здесь ради Инка, и ему действительно нужно перестать отвлекаться на всякие мелочи. Мечтатель с силой тряхнул головой, чтобы прочистить мысли, и обернулся на своего друга — только чтобы застыть на месте молчаливой статуей, внезапно не зная, что сказать. Пауза затянулась, просто смотря друг на друга, пока наконец, Инк не двинулся первым, неловко улыбнувшись и махнув свободной рукой в имитации приветствия. — Хей. Дрим сухо сглотнул, прежде чем скованно отразить жест. — Хей. Это сломало странную тишину между ними, и художник улыбнулся шире, потянув хранителя снов дальше в комнату, только чтобы без предупреждения плюхнуться на просторную кровать, секундой позже похлопав по мягкой поверхности рядом с собой в приглашении. Мечтатель еще на мгновение замешкался, но затем последовал за ним и осторожно опустился рядом, чувствуя остаточную вибрацию матраса от чужого падения. Их глаза снова встретились — хотя на этот раз это Дриму пришлось скосить взгляд вниз — и Инк услужливо, если слегка нервно подсказал: — Так… Ты хотел поговорить? Хранитель позитива рвано выдохнул и тоже откинулся назад — куда элегантнее, чем художник — так что теперь они оба лежали на кровати. Не вплотную, но… рядом. При этом его взгляд скользнул по потолку, и Дрим с удивлением обнаружил россыпь светящихся кристальных звезд, украшающих темную поверхность — одна из многих деталей, что напоминали, что это была комната Блу настолько же, насколько Даста. И хотя он все еще слышал гудение глюков, окружающих его друга, и чувствовал вибрацию от их связанных ладоней, не смотреть на него было… проще. — Прости, я… Я знаю, что сам вытащил тебя сюда, но… Это жутко непривычно говорить с тобой… так. И вообще, мысль, что это ты до сих пор со мной не вяжется, — устало признался мечтатель, уже эмоционально вымотанный, несмотря на то, что они толком даже не начали. Это был важный разговор, он знал это, он хотел этого, но сколько бы он ни пытался сосредоточиться на предстоящем обсуждении, правда была в том, что он до сих пор не знал, с какой стороны подступиться к вопросу — включая какой из тысячи обуревающих его вопросов задать первым. — Внизу, это было… Все произошло так быстро — Найт, и Блу, и вы двое, и затем еще и Рипер… Это так много новой информации, я просто… Думаю, я все еще пытаюсь переварить все это. Он замолк, и какое-то время они остались лежать так, не двигаясь, не говоря, просто впитывая чужое присутствие. Инк раз в жизни не торопил его, дав ему время сформулировать свои мысли вместо закидывания сотней собственных вопросов, и это было… ново, но в хорошем смысле. Наконец, чувствуя себя готовым, Дрим медленно сдвинул голову в сторону своего друга, изучая чужие черты вблизи — черный череп, лазурные полосы, алые глазницы… И все же, за всем этим… — Это правда ты, — прошептал он, и впервые, это прозвучало как утверждение. — Это правда я, — так же тихо повторил Инк, сжав чужую руку чуть сильнее. Удерживая обжигающий контакт, потому что это был Дрим, его лучший друг, и он стоил того. — И поверь, для меня это тоже ужасно непривычно! Это была долгая пара дней. — Он моргнул, секундой позже обработав собственные слова и резко подскочив на месте. — О Создатели, это была всего пара дней! Ты можешь в это поверить?! Солнечный хранитель лишь согласно покачал головой, потому что нет, он не мог. Их жизнь как стражей была довольно хаотичной, но то, сколько всего случилось за такой краткий промежуток времени, было безумием даже для них. Неудивительно, что его мысли были в таком беспорядке. Художник издал залаганный скрипучий звук, смысл которого был потерян для Дрима, и упал обратно на мягкие простыни — потому что идея прилечь на пару минут звучала божественно после всех недавних потрясений, и это то, почему он выбрал оккупировать чужую кровать в первую очередь. Слегка поерзав в поиске наиболее комфортного положения, Инк вновь расслабился и инстинктивно уткнулся в шарф, вдыхая столь знакомый чернильный запах. В отличие от Эррора, на него он действовал успокаивающе, составлял добрую треть его зоны комфорта, и хранитель не осознавал, как сильно он соскучился по родной вещи, пока не получил ее назад. Другими двумя были органайзер и, конечно же, Бруми. Три предмета, что он создал одними из самых первых, и с которыми он никогда не расставался надолго… По крайней мере обычно. Эта ситуация, очевидно, была исключением, но хотя в начале это беспокоило его — потому что кто знает, что Эррор мог сделать с ними, пока художник не смотрел — после их последнего разговора… Его пальцы нащупали нить разрушительной магии, вплетенную в коричневую ткань. Больше, чем напоминание — это было обещание. Магическая клятва. И страж с легким удивлением обнаружил, что он спокоен о судьбе своей кисти и красок. Они будут в порядке в руках глюка, пока они не поменяются обратно. Что возвращало его к обмену… и его действиях с тех пор, как он проснулся в чужом теле. Инк обернулся на хранителя снов, как никогда уверенный, что он должен сделать. — Знаю, я уже извинился за всю эту путаницу, но… Клянусь, это не потому, что я тебе не доверяю! И я не знал, что Эррор на самом деле рассказал кому-то, он был тем, кто хотел сохранить обмен в секрете, так что я не ожидал… Тем более Блу, из всех монстров? Вау, подумать только, прямо у нас под носом..! Но, эм… Да, прости еще раз, я просто… — Все нормально, — прервал его сбивчивую болтовню Дрим, хотя его тон был больше смирившимся, чем действительно принимающим. — Это не значит, что мне это нравится, но я понимаю. Ты, наверное, уже знаешь, но я беспокоился за тебя. Я думал, что ты… — Он сглотнул ком в горле, но заставил себя произнести: — Что ты умер. Опять. Художник виновато скривился, зная, что ему нечего сказать в свое оправдание. И он не хотел оправдываться — не за это. — Я обещал больше не пугать тебя так, не так ли? — едва слышно пробормотал он, и фраза вышла сдавленной, с металлическим эхо. Мечтатель влажно усмехнулся, и Инк вздрогнул, тут же чувствуя себя хуже. Потому что за все время, что они знали друга, он почти никогда не видел хранителя эмоций плачущим. По крайней мере не так, не по-настоящему. Точно так же, как бездушный страж не мог прослезиться без голубой краски, светлому близнецу было сложно собрать в бесконечной позитивности его сущности чувства, необходимые для искренних слез. Он мог волноваться за других, мог выражать сочувствие или разочарование, даже если они не приходили к нему естественно — но когда дело доходило до грусти, до скорби… Иногда Инк забывал, почему они с Дримом так хорошо понимали друг друга. Потому что они оба не были обычными монстрами — не были монстрами вообще, лишь имитируя их форму — и точно так же, как его чувства были ограничены палитрой его флаконов, у доступного хранителю позитива эмоционального спектра была четкая грань. Они оба притворялись, достаточно хорошо, чтобы обмануть публику и иногда даже друг друга, но время от времени эти острые края ловили свет, и тогда игнорировать их природу становилось невозможно. — По крайней мере ты помнишь. — Прости, — повторил художник, вложив в такое простое и в то же время такое сложное слово каждую кроху искренности, что могла предложить бьющаяся в его грудной клетке позаимствованная душа. Если была одна вещь, что он хотел вынести из всего этого опыта — это было оно. Душевное извинение для его первого настоящего друга. — Я… Это было не так долго, но у меня было много переосмыслений о… себе. О моем прошлом, выборах, морали… Отношениях. Это запутанно, и дезориентирует, и все эти чувства… — Вообще-то, это как раз то, о чем я хотел поговорить, — снова перебил его мечтатель, слегка приподнявшись для облегчения визуального контакта. — Я не уверен, как именно ваш обмен работает, но… Я чувствую тебя, Инк. — Да, это… Мы тоже без понятия, как или почему это случилось, но Саенс сказал, что это только наши сознания? Все остальное… Я чувствую себя тоже. — При этом Инк бессознательно потянулся к груди, положив свободную ладонь на ребра и ощущая трепещущееся за ними тепло, едва удержавшись, чтобы не вытянуть драгоценное сердечко на свет. Было достаточно плохо, что он видел и держал чужую сущность против воли ее владельца — если Эррор узнает, что он раскрыл что-то настолько личное и сокровенное кому-то другому… Неважно, как сильно он доверял Дриму, это не то, на что он имел право — на что он никогда не будет иметь права. Пальцы с силой сжали футболку, сминая тонкую ткань, прежде чем художник заставил себя отдернуть руку, избегая дальнейшего соблазна. — Она все еще его, очевидно, но прямо сейчас… У меня есть душа, Дрим. Настоящая. Это так много. — О, я могу сказать! — баркнул солнечный хранитель, и в его тон закралась острая, полуистеричная нота, но ему было все равно, как он выглядел или звучал в этот момент. Это была одна из хороших вещей в их отношениях с Инком — у художника не было для него никаких ожиданий, и его не волновало, если светлый близнец вел себя «неподобающе». — Твои эмоции в таком беспорядке, это даже не смешно! Что подводит меня к вопросу, который я должен был задать чертову вечность назад. Это должен был быть мой самый первый вопрос — и я думаю я задал его в какой-то момент, но я не задал его тебе — и к моменту, когда я понял, что я не задал его тебе, мы все были в шоке, и никто из нас не мыслил разумно, и я был идиотом весь день… — Он захлопнул рот с шумным щелчком и заставил себя сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем хмуро уставиться на своего друга и как никогда серьезно спросить: — Инк. Ты в порядке? Тот удивленно моргнул, почему-то не ожидая, что это будет главным беспокойством мечтателя — несмотря на то, что это было абсолютно в его характере — но затем неуверенно кивнул. — Я… думаю да? В смысле, вся эта ситуация была — и продолжает быть — тем еще безумием, и очевидно, я не в порядке в порядке, но… Мы оба закончили с эмоциональными срывами какое-то время назад, так что… Почему ты спрашиваешь? — Да потому что у тебя эмоции как у Кросса! — всплеснул руками Дрим, и теперь настала его очередь резко сесть, при этом наконец-то разорвав затянувшийся контакт — что-то, за что практически онемевшая рука Инка была благодарна, но сам художник уже оплакивал потерю. — Адский микс из вины и симпатии! — Хранитель позитива внезапно подозрительно прищурился и, забив на такт, зная, что его друг его все равно не оценит, на одном дыхании выпалил: — Это из-за Эррора, не так ли? — Ч-что? — смущенно задохнулся Инк, игнорируя прилившее к скулам тепло. Игнорировать забившуюся чаще душу так же просто не получилось. — П-причем тут…? — О, брось! Стоило мне лишь произнести его имя, и у тебя внутри как будто ураган разбушевался! — безжалостно отрезал мечтатель, не в настроении для отрицания очевидного. Отношения Блу оказались для него сюрпризом, но это влечение было куда менее новым и куда менее тайным. И теперь, с эмоциями, что он мог на самом деле уловить, ситуация не могла быть прозрачнее. — И совсем недавно он бушевал еще сильнее. Это такая мешанина, я даже не уверен, что смогу перечислить все это! — Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сказал, — ворчливо буркнул художник. — Эррор… важен для меня, но… Я не знаю. Я правда не разбираюсь в этом. — Он нахмурился, что-то обдумывая, прежде чем его растерянность сменилась вспышкой решимости, и он вновь протянул Дриму руку — хотя в этот раз с другой целью. — Из нас двоих, ты тут хранитель эмоций. Ты и объясни, — потребовал он, при этом мысленно извинившись перед глюком, но из того, что он знал о чужой магии, погружение в эмоции не затрагивало души — по крайней мере не напрямую. Дрим был духом, рожденным вне условностей их Мультивселенной, и их с Найтмером силы оперировали на собственном, независимом уровне. Где-то там определенно было пересечение, но Инк верил, надеялся, что даже если их источником была чужая душа, обуревающие его эмоции были его собственными. И их он мог раскрыть кому хотел. К тому же… Беспокоиться об этом было вроде как поздно. Этот поезд ушел, когда он предложил свои турбулентные чувства Кошмару — что было куда более сомнительным поступком, и о чем он почти забыл, если бы не неожиданно обрушившееся на него дежавю. Но это лишь уверило стража в его решении, потому что если ему было что терять, он уже потерял это несколько часов назад, и он не видел, как его ситуация могла стать хуже от второго раунда со светлым близнецом. — Мы действительно делаем это, хах? — вскинул бровь мечтатель, уставившись на предложенную ладонь с сомнением и видимо взвешивая свой следующий шаг, но это было далеко не самое странное, что случилось с ними сегодня. Черт, он залез в память Рипера, по сравнению с этим чтение чужих чувств было мелочью! И если хранитель снов был честен с собой, ему всегда было немного любопытно. С другими, ему никогда не приходилось гадать, что творится у них в голове. Разум Инка, в резкий контраст, был неразрешимой загадкой, и это то, что в свое время привлекло Дрима к нему, что он все еще бесконечно ценил. Но теперь, получив возможно единственный шанс приоткрыть завесу этой тайны… Особенно когда его друг сам предложил это, доверился ему… Так мог ли он отказать? С затаенным дыханием, мечтатель стянул одну из перчаток и вновь боязливо соединил их пальцы. Без буфера в виде ткани, прикосновение было куда более грубым — заряженным, электрическим, покалывая колючими искрами и вырвав из художника низкое, сдавленное шипение — но он не отпрянул, ни от контакта, ни от последовавшей волны энергии, что пронеслась не просто по его телу, но по самой сути его существа. Как Инк и предполагал, это было похоже на прошлый раз с повелителем негатива — что имело смысл — но вместо того, чтобы потеряться в опустошающей дымке, пока хранитель эмоций упивался его чувствами, его самоосознанность наоборот резко обострилась. Каждая мимолетная мысль, каждое подавленное желание, каждый порыв и импульс будто под микроскопом. И Дрим не терял времени, принявшись сортировать их, вылавливая переплетающиеся потоки завихряющихся эмоций и представляя каждый виток на их общее обозрение. — Окей. Начиная с очевидного — у тебя есть чувства к Эррору. — Заявление было четким и прямолинейным, не предположение, но констатация факта, и в художнике тут же всполошилось что-то — но не успел он обработать собственную реакцию, как светлый близнец уже разбил ее на составляющие и загасил полусформированное возражение с умелой, почти скучающей легкостью. — Не пытайся отрицать, мы оба знаем, что это правда. Даже без души, он всегда был больше, чем просто противником для тебя. Это не новость. Нет, что сбивает меня с толку… — Мечтатель прищурился и углубился в представленную ему сущность, пока не нашел нужный клочок и осторожно толкнул его на передний план — не навязывая, но явно привлекая к нему внимание. — Там, внизу, ты сдержался. Ты. Сдержался. И не стал давить на него, когда он практически признался, что скорректировал вселенную. Это то, чего ты от него всегда хотел! Это все равно, что для тебя разрушить мир. Можешь себе это представить? Инк прикусил язык. Все сразу, на самом деле, из-за чего чувство получилось особенно неприятным и в пять раз более отрезвляющим. Ему не нужно было это представлять — память услужливо вырисовывала события как далекого прошлого, так и буквально этого же дня. Как по сигналу, его систему затопила тошнотворная вина — что-то, что Дрим уже очевидно заметил — но художник знал, на что подписывался, пуская эмпата в свою голову, и он никогда не строил иллюзий, что у его разрушительной авантюры не будет последствий. В последствиях была вся суть, и парадоксально, раздирающее его сожаление на самом деле было предпочтительным итогом его маленького эксперимента. Потому что сожаление значило, что ему не все равно. Но в своей попытке доказать твердость собственной морали, он недооценил на что еще — а точнее кого еще — ему не плевать. У них с хранителем снов не было много секретов друг от друга, но у них были секреты. Даже после всего, через что они прошли вместе, и со всем доверием, что они вложили друг в друга, были вещи, которые Инк отчаянно желал оставить при себе. Растворитель. Те несколько миров. Его смерти. Одна из этих тайн вышла на свет почти сразу же. Другие две он каким-то чудом сумел сохранить до сегодняшнего дня, но с его последним стантом, художник не думал, что они останутся тайнами надолго. Но больше всего его поразило, как сильно его на самом деле волновала чужая реакция. Он отмахнулся от этого раньше, но теперь, стараясь не ерзать под изучающим взглядом хранителя позитива и столкнувшись с реальной перспективой, что ему придется объяснить себя… Мысль была парализующей, лишь углубляя бездонную пропасть его вины, и Инк отчаянно ухватился за предложенное его другом воспоминание, лишь бы отвлечься от этой — определенно назревающей — части их разговора. — И я рад этому. Правда. Даже если это была случайность, ошибка, он спас эту АУ. И не просто какую-нибудь, безнадежную АУ! Ты знаешь, я не могу вмешиваться в сюжеты, но Эррор дал этой вселенной шанс на продолжение, на совершенно новую историю! И даже когда он понял, что произошло — что он сделал — он позволил ей существовать. Позволил Блу и Дасту быть вместе, отпустил Блу и Чару домой, согласился поддерживать с ними общение… Признал Блу семьей. — На его лице расплылась глупая мечтательная улыбка, и художник не был уверен, если это было полностью его восхищение, или если аура светлого близнеца как-то поспособствовала этому, но откуда бы ни взялось захлестнувшее его тепло, чувство было слишком приятным, чтобы бороться с ним. — Я рад, что у него есть такая сторона. — И все же, ты ничего не сказал, — с тем же лазерным фокусом повторил Дрим, явно выуживая из него что-то, но Инк не знал, что. Так что он лишь неловко пожал плечами, вновь скосив взгляд туда, где его шарф пронизывала пульсирующая лазурная струна. Отпечаток чужого намерения. — Ему было неприятно говорить об этом. Так что я не стал? По крайней мере пока он сам этого не захочет? Если он захочет, в чем я сильно сомневаюсь. Что в этом такого? — Что в этом такого?! — неверяще переспросил хранитель эмоций, и эта полуистеричная нота вернулась с новой силой. — Инк, мы говорим о тебе. Думаешь, в любой другой день, в любых других обстоятельствах, ты поступил бы так? — Я… Нет..? Наверное? — Художник прокрутил вопрос в голове еще раз, но это лишь уверило его в и без того очевидном ответе. — Нет, точно нет. — Другими словами… ты уважаешь его чувства? Хочешь быть ближе, но при этом готов отстраниться, если эта близость ему неудобна? — уточнил Дрим, и в резкий контраст с его предыдущим восклицанием, это вопрос вышел медленным, осторожным. Как будто хранитель альтернатив был маленьким зверьком, которого мечтатель боялся спугнуть. Должно быть уловив перемену в чужом тоне, Инк ответил не сразу. Что было нехарактерно для него, но с момента, как он обнаружил себя в теле глюка, он ловил себя на таких паузах все чаще. И хотя это был далеко не единственный поворот на сто восемьдесят в его поведении за последние сутки — плюс-минус пару часов с поправкой на временную разницу между мирами — почему-то этот внезапный самоотчет о собственных мыслях и действиях показался художнику самым странным из них, даже больше, чем предложение Эррору сделки со всей Мультивселенной на кону. Примерить роль разрушителя, раз уж ему выдалась такая уникальная возможность? Полностью соответствует его обычному амплуа. На самом деле подумать, прежде чем говорить?.. Теперь это было новым. Но в отличие от большинства его заскоков с начала всей этой заварушки, об этом Инк не жалел. Нет, когда это позволило ему увидеть то, к чему он был слеп так долго. Когда художник наконец подал голос, его слова вышли хриплыми, но честными. — Все это время… Я думал, что знаю его. Был убежден, что даже если мы во многом не согласны, на каком-то уровне мы понимали друг друга. Мы сражались годами, и потом было то вынужденное перемирие во время Икс-ивента, и я думал… — Инк зажмурился, и хотя он уже лежал, его поза внезапно потеряла последние крупицы энергии, безвольно распластавшись на матрасе, как марионетка с обрезанными струнами. — Ну, уже не важно, что я думал. Потому что за один день я узнал о нем больше, чем за всю жизнь до этого. И… Ты прав, что я всегда хотел его. Но я больше не уверен, если я хотел его или… идею его. — А теперь? — А теперь я знаю, что никогда не понимал его. Я не думаю, что когда-либо правда пытался. О, я предлагал ему дружбу и вечно надоедал своим присутствием и вопросами, но это не были правильные вопросы. Даже интересуясь им, это всегда было обо мне, о том, что я могу получить из этого. Если бы он только перестал упрямиться и дал мне шанс, если бы он просто выслушал меня… — Художник самоуничижительно усмехнулся, не пытаясь подавить едкий сарказм в своем тоне, прежде чем его выражение раскололось в чем-то сожалеющем и как никогда уязвимом. — Но я никогда не слушал его. Это все было так… Поверхностно. — Он практически сплюнул ненавистное слово, но оно ощущалось как никогда правильным на его языках. Правда жалила, съедая стража изнутри подобно его же растворителю, но только признав ее и проглотив эту горькую пилюлю, он мог начать что-то делать об этом. Инк вскинул взгляд на Дрима, своего первого настоящего друга, того, кто был рядом все эти века, и практически взмолил: — Но думаю, я впервые действительно хочу понять. Я не знаю, что будет с нами дальше, как весь этот опыт изменит наши отношения, но… Больше всего я просто хочу, чтобы ему тоже было комфортно. — Он сглотнул, и его завершающий вопрос вышел особенно хрупким, не зная, если он ожидал поддержки или осуждения, но внезапно напуганный этим вторым вариантом. Потому что художник запоздало осознал, что Эррор был не единственным, отношениями с кем он пренебрегал, кого он принимал за данность. И если мечтатель отвергнет его сейчас… он никогда не оправится. — Это плохо?.. К его бесконечному облегчению, хранитель позитива лишь улыбнулся и покачал головой, послав в его сторону мягкую, ободряющую волну. Верно. Его чувства были открыты светлому близнецу во всей их полноте, и что бы Дрим ни искал в нем до этого, видимо он нашел это, если судить по теплому, почти гордому взгляду. — Нет, не плохо. Это… вообще-то это хорошо? Даже если… — Хранитель снов на мгновение замялся, прежде чем со вздохом признаться: — Скажу честно, я всегда считал твою тягу к нему… — он поморщился, но как и до этого, не стал утруждать себя поиском более щадящего определения, — нездоровой. — Еще скажи «ненормальной». — Инк лишь посмеялся. — В моем случае понятия здравости или нормальности неприменимы, и ты это знаешь. Всегда знал. Лучше всех. — Да, и потому не вмешивался, — закатил глаза мечтатель, жест в равной мере игривый и усталый в этом очень конкретном «я мирюсь с твоими заскоками только потому что мы друзья» смысле. — Знал, что это бесполезно. И все же, я надеялся, что однажды ты перерастешь это и потеряешь к нему интерес. Но теперь я вижу, что это действительно переросло… Во что-то большее. — К чему ты клонишь? — нахмурился художник, заметив нарочно расплывчатую формулировку. До этого Дрим не боялся быть с ним прямолинейным, так почему сейчас?.. — Он тебе нравится. — Это не было вопросом. — У тебя есть к нему чувства, он тебе нравится, и… — Хранитель эмоций издал разочарованный звук, но ему нужно было это сказать. Так что он послал еще одну волну позитива в попытке приглушить неизбежную негативную реакцию и с тяжелым сердцем указал на слона в комнате: — Инк, ты ведь понимаешь, что это не навсегда? Если… Когда вы поменяетесь обратно, твоя душа… Его душа… Она снова вернется к нему. А ты… Ты часто дурачишься, но ты не так глуп, чтобы не понимать, что это будет значить для тебя. Ожидаемо, атмосфера в комнате тут же помрачнела. Глюки скатились по фигуре художника подобно ощетинившемуся ежу, и что-то подсказывало ему, что светлое присутствие мечтателя было единственным, что удерживало его от перезагрузки прямо сейчас — несмотря на то, что контакт с ним же наоборот подталкивал к ней, оставляя Инка балансировать на грани. В одном неправильном слове от падения. — Зачем ты говоришь это? — Я знаю тебя, — просто ответил Дрим. Боль в сбитом тоне царапала его чувствительность через их связь, но он лишь крепче перехватил чужую ладонь и заставил себя продолжить: — Знаю, как плохо ты это воспринимаешь. Ты ненавидишь что-то терять и быстро становишься зависим от того, что заставляет тебя чувствовать себя живым. А сейчас ты жив как никогда раньше. И я боюсь, что ты будешь не готов расстаться с этими чувствами. Особенно… с такими чувствами. Я не хочу, чтобы ты терзал себя напрасными надеждами, только чтобы сделать себе еще больнее, не хочу, чтобы… — Солнечный хранитель запнулся, и его щеки залила стыдливая краска. Это было об Инке. Не о нем. Но так же, как он знал художника, художник знал его, и хотя он не закончил предложение, чужое лицо смягчилось в понимании. — Ох, Дрим… Ты же знаешь, я не… — Нет, — тут же помотал головой тот. — Не извиняйся. Ты не виноват, что не чувствовал ко мне того же, и ты поступил правильно, сказав мне об этом прямо. Я спроецировал свою признательность на тебя и попытался потребовать невозможного, и это на мне. Все равно это давно в прошлом. У меня есть Кросс. И я рад за тебя, правда, что тебе выпал этот невозможный шанс развить настоящие чувства к кому-то, и честно, я даже не удивлен, что это он, но… — Мечтатель с усилием одернул себя, не позволив себе вновь отвлечься, и повторил, возвращая разговор в прежнее русло: — Это не навсегда. Это не может быть навсегда. И я знаю, что обычно торопить такие вещи это не лучшая идея, но тебе нужно разобраться в этом, до того, как все закончится. Разобраться и принять решение, однозначное, насчет него и насчет себя. Если ты останешься в сомнениях, у тебя никогда больше не будет шанса сделать все правильно и… искренне. И зная тебя, ты будешь жалеть об этом, пока не забудешь. И я почему-то уверен, что это ты забывать не хочешь. Инку не нужно было видеть или касаться голубого плетения, чтобы проследить его. Каждый бережный стежок, каждая буква, в которую они складывались. Хранитель эмоций был прав. Конечно же он был прав — он был хранителем эмоций. Это то, зачем художник попросил его заглянуть в его хаотичные чувства в первую очередь. И хотя Инк не мог пообещать, что действительно последует чужому совету — он дал слишком много пустых обещаний в своей жизни — его друг заслуживал самый честный ответ, что он мог предложить. — Я попробую. — Я не прошу от тебя ничего больше, — кивнул Дрим, решив, что это хороший момент, чтобы закончить, и осторожно распутал их пальцы. Чужая рука выглядела… плохо, рассыпаясь на пиксели почти до локтя, но он знал, что художник не жалел об этом, что слегка приглушило его собственный укол вины от такого обращения с чужим телом. Еще одна вещь, за которую ему придется извиниться позже. — В крайнем случае я могу попросить Блу? — обманчиво весело припомнил Инк. Его все еще трясло, как физически, так и эмоционально, и это было очевидной попыткой сменить тему — но в этот раз мечтатель приветствовал отвлечение. — Это то, что он делает, не так ли? Или это будет читерством? Я знаю, ты не любишь использовать свою ауру для такого, но он сказал, что не склоняет к той или иной стороне, так что это не то же самое? Хах, подумать только, все это время наш Блу был… — художник вдруг осекся, и хранитель снов только затем заметил гримасу, что закралась на его лицо без его ведома. — Хей, что-то не так? — Что? О, нет, это просто напомнило мне… Это не так важно, правда, — отмахнулся хранитель позитива — или по крайней мере он попытался. — Эй, ничего из этого. Если мои чувства важны, то и твои тоже. Я опять сказал что-то не то? Или это из-за Блу? Учитывая, что вы двое… Трое? Ох, черт, я наверное не должен упоминать его прямо сейчас… Эм… — Нет, нет. В смысле, да, у меня много мыслей о Блу — и о Найте — и обо всех, но это не то, что беспокоит меня прямо сейчас. Просто… — Дрим еще секунду колебался, но как он уже в который раз напомнил себе, это был Инк. В худшем случае его другу будет все равно, а в лучшем… — Я чувствую твой позитив. Но я не знаю, если он полностью твой, или если это из-за меня, — неохотно признал он. — И я не хочу… У тебя впервые есть настоящие эмоции, Инк, я не хочу испортить этот опыт для тебя своим влиянием. Но я уже вмешался куда больше, чем планировал, ты попросил меня вмешаться, и теперь… — Все еще переживаешь об этом? — понимающе хмыкнул художник — больше утверждение, чем вопрос, несмотря на вопросительную интонацию. — Я не могу не переживать об этом, ­— кисло отозвался мечтатель. Он знал, что это было эгоистично — не все в мире крутилось вокруг него, он не хотел, чтобы все крутилось вокруг него — и меньше всего чужие эмоции. Но с его природой, это было реалистичное опасение, игнорировать которое было бы наивно. — Я никогда не ощущал ее так. Это и правда приятно, — завороженно шепнул Инк, до этого не особо задаваясь вопросом, почему даже их напряженный разговор получился не таким уж мрачным, или почему даже в переломные моменты его сознание куда охотнее цеплялось за хорошие моменты. Но теперь, когда они были наедине, и хранитель снов прямо указал на это, это было невозможно не заметить. Невидимое влияние, что все время, что они знали друг друга, обходило его стороной. Художник часто слышал жалобы Дрима на его особую силу, из-за которой тот не мог нормально общаться с другими, но он лишь теперь понял, что же его друг имел в виду. Открыться хранителю позитива было так просто. Проще, чем когда-либо. Да, они были друзьями дольше, чем многим смертным уделено времени в этом мире — дольше, чем некоторым мирам уделено времени в этой Мультивселенной — так что у стража были твердые основания полагать, что его доверие не взялось из ниоткуда. Но в то же время он не мог отрицать, что в этой готовности излить светлому близнецу душу было что-то еще — что-то, появившееся только потому, что теперь у него была душа, чтобы излить, и душа, на которую можно было повлиять. Чужое присутствие было таким… Теплым и притягательным и приятным, и только угроза потери сознания удерживала Инка от желания уткнуться в маленькую форму мечтателя и остаться там навсегда. Что может быть не вызовет протестов в его конкретном случае, ибо у художника было определенное право на такую фамильярность на основаниях вышеупомянутой дружбы — но он легко мог представить, как нечто подобное могло выйти из-под контроля с незнакомцами. Он видел, как это могло выйти из-под контроля с незнакомцами. Дрима любили все и везде, вот только лжи и притворства в этом дружелюбии было больше, чем в самом Инке с его красками. Краски… Если подумать, то прямо сейчас солнечный хранитель явно напомнил ему желтую — такая же яркая, вызывающая такой же всепоглощающий позитив, и от которой неизбежно становишься зависим. Что на первый взгляд не казалось такой уж большой проблемой — в конце концов, что плохого может быть в избытке радости? Но передоз любого цвета не сулил ничего хорошего, и желтый никогда не был исключением. Его опасность была менее очевидна, но жестокий трюк был в том, что в особо крупных дозах желтый заставлял его чувствовать хорошо обо всем. Без различий и разбора, и даже — особенно — в ситуациях, где позитив был крайне неуместен. В таком состоянии, без голубого, чтобы уравновесить его палитру и смешаться в сочувствие, Инк мог оправдать какое угодно количество ужасных действий со своей стороны, видя в чужих страданиях лишь повод для развлечения. (У его поведения во время Икс-ивента была причина, не обязательно хорошая или простительная, и о которой он сам уже толком не помнил, но причина.) И если смотреть с такой точки зрения, то неудивительно, что у охотников до ауры Мечты было так много дурных намерений. Но к слову о чужой ауре… Художник задумчиво склонил голову, внезапно уверенный, что он что-то забыл. Инстинктивно, его рука потянулась к шарфу, прежде чем вспомнить, что его последние записи не там, и вместо этого вызвать консоль. Ах, точно! С довольной ухмылкой, Инк вычеркнул строчку из лишь ему видимой панели, прежде чем вновь обратиться к мечтателю, выражение расслабленное и мягкое. — Но я не думаю, что тебе есть о чем волноваться. Да, я чувствую твою ауру, но она точно не единственная причина, почему мне нравится быть с тобой, ведь я чувствовал это и раньше. Все эти моменты, когда вы помогали мне, беспокоились обо мне, когда мы веселились вместе… Они теплом отдавались в душе, и твоя магия была совсем не при чем. — Ты уверен? — Дрим ненавидел сломанную, болезненную надежду в собственном тоне, ненавидел, что чужие чувства были под вопросом в первую очередь, но ничего не мог с собой поделать. Он хотел верить, что художник был прав, что между ними ничего не изменилось, но… — Я никогда не был более уверен в чем-то в моей жизни, — с готовностью отозвался Инк, заразительная искренность в каждой крохе его существа, и хранитель снов выдохнул в облегчении. — Спасибо. Мне было важно это услышать, — благодарно шепнул он, но художник помотал головой, неожиданно серьезный, и, игнорируя протесты чужого тела, сжал светлого близнеца в крепких, пламенных объятиях. — Это тебе спасибо. Тебе и Блу. Я честно не знаю, что я делал бы без вас. Так что здесь и сейчас… Я рад, что могу искренне назвать тебя другом. И я надеюсь, что не забуду этого момента. — На мгновение Инк полностью растворился в чужом присутствии — возможно все же отключившись на секунду или две, если моргнувшая перед его глазницами тьма и мимолетное чувство дезориентации были какими-то показателями — но затем его поза резко напряглась по совсем другой причине, и прежде отброшенная вина вновь показала свою уродливую голову. — Ты, наверное, уже в курсе, но я сделал кое-что… — Плохое? Морально неоднозначное? Как он должен был даже начать описывать жестокость сделки, что он заключил с Эррором? — Точно, об этом. — Мечтатель осторожно выбрался из чужой хватки и поднялся, потянув художника за собой, так, что теперь они сидели напротив друг друга. У него никогда не ладилось с негативными чувствами, но это не значило, что он не мог попытаться. Но для этого… — Пригнись на секунду, — обманчиво невинно попросил хранитель позитива, и Инк растерянно нахмурился, но послушно подался вперед, пока его голова не оказалась на уровне чужой груди, глядя на его явно что-то прикидывающего друга исподлобья. — Окей? Но заче… — Но не успел художник закончить вопрос, как по этой самой голове с размаху зарядили посохом, заставив стража пройтись особо крупной волной лагов и резко отскочить, при этом чуть не свалившись с кровати. — ЭЙ! — возмутился Инк, не ожидая от светлого хранителя такого предательства. — За что?! — Ты знаешь, за что. — Дрим и не думал извиняться, вскинув свое реже используемое, но все еще ситуативно эффективное оружие на плечо, и в его выражении промелькнуло что-то из мрачных черт, больше присущих Кошмару. Но если старший из близнецов смотрел с ледяным презрением, то младший не иначе как прожигал взглядом, пылая негодованием и побуждая недавно проснувшуюся совесть к новым подвигам. — Знаю, — сдавленно согласился художник, потирая ноющую черепушку, но больше ничего не сказав, более чем в курсе, что в этом споре победителем он не выйдет. У хранителя эмоций и до этого каким-то чудом выходило влиять на него, если не отговаривая от сомнительных поступков, то как минимум не позволяя опускаться до уровня совсем уж бесстыдной твари. Теперь, с настоящей душой в уравнении? У него не было никаких шансов. — Угрх, Эррор не простит меня… И я не уверен, сможешь ли простить меня ты. — Это было ужасно безрассудно, — с прежней беспощадной прямотой отрезал мечтатель, но затем смягчился и демонстративно развоплотил свой посох — не только за дальнейшей ненадобностью, но и как явный жест примирения. — Но простить тебя я все же смогу. — Правда? — встрепенулся Инк, и настал его черед загореться хрупкой надеждой. — Но ведь… — Ты никогда не умел нормально извиняться, — покачал головой хранитель снов, но несмотря на формулировку, во фразе не было укора. Или по крайней мере не только он. — И все равно упивался виной, буквально. Пил малиновый вперемешку с фиолетовым и терзал себя. Ты не мог корить себя за провалы искренне, и все равно сознательно делал это. Пусть редко, пусть выборочно, пусть перебарщивая каждый чертов раз вплоть до пренебрежения своей жизнью… — Дрим с усилием сморгнул образ второго самого худшего дня на его долгой, долгой памяти и заставил себя закончить на куда более светлой ноте: — Но это все равно что-то значило. — Потому что я считал это правильным? — слабо выдохнул художник, и сам не уверенный, если он предлагал объяснение или спрашивал у мечтателя подтверждения. — А в этот раз… — А в этот раз ты почувствовал это сам, не так ли? — закончил за него солнечный хранитель, только чтобы сорвать еще одну фразу с его языка: — Скажи, тебе было больно от разрушения миров? — Физически… Нет. Но… — Можешь не говорить, — понимающе улыбнулся Дрим. — Я чувствую это сейчас, Инк. Всю глубину твоего раскаяния. И если ты сам понимаешь, что ошибся, и если именно это, а не краска, станут для тебя причиной защищать их впредь… Если это то, что ты, настоящий ты, решил для себя… То я могу простить тебя. Но главное, прости наконец себя. — Я рад, что ты мой друг, — повторил художник, не зная, чем он мог заслужить подобную верность, тем более от того, кто знал его истинное лицо лучше кого бы то ни было, но точно не жалуясь. — Скажу честно, слышать это вот так очень, ооооочень странно, — хрипло рассмеялся мечтатель, и Инк быстро присоединился следом с собственным заикающимся хихиканьем. — О, поверь, я знаю! Но не настолько странно, как осознавать, что вы с ним… Хм, если подумать, кто? — Звезды, не напоминай мне об этом! — взвыл хранитель эмоций, спрятав лицо в руках и с силой потерев пульсирующие от накопленного напряжения глазницы. Но затем протрезвел и осторожно сдвинул пальцы, вскинув на стража куда более неуверенный и слегка нервный взгляд. — Но теперь, когда я знаю, что это были вы… Ты поможешь им? Тем мирам? — с затаенным дыханием спросил он, при этом уже зная, что ответ его не устроит. Художник настолько же неуверенно поморщился и отвернулся, внезапно неспособный смотреть своему другу в глаза. — Я обещал Эррору не вмешиваться, — с нотой извинения, но неожиданно твердо заявил он, подтверждая догадку светлого близнеца на этот счет, прежде чем предложить в утешение: — Но думаю, они восстановятся и без меня? По крайней мере большинство должны. — Большинство? — нахмурился Дрим, полностью убрав ладони от лица и сев ровнее. — Что ты имеешь в виду? Инк неудобно заерзал, запрокинув череп назад и зацепившись за кристальные созвездия на потолке в явной попытке сосредоточиться на чем-то кроме мечтателя, но он уже решил, что будет честным в этом разговоре. Это меньшее, что он мог сделать. — Это… Когда мы… Когда я стер Оутертейл, я чувствовал, что… не должен этого делать. Я думал, это просто потому, что мне не нравится разрушать, но теперь мне кажется, что там было что-то еще. Это просто… Это было неправильно. И с другими так же. Но в то же время… Было несколько миров, с которыми этого не было? Сейчас, когда я думаю об этом, такое ощущение, что они были… нестабильны? — Художник несколько раз открыл и закрыл рот, но в итоге лишь беспомощно пожал плечами, не имея лучших слов для описания и без того крайне сюрреалистичного опыта. — Я не знаю, как еще это объяснить, это было странно. Не думаю, что когда-либо ощущал подобное в своем теле. Но опять же, я не разрушал миров в своем теле с тех пор, как… — Он резко осекся и помотал головой. — В любом случае, у меня нет никаких доказательств, и нам придется подождать и посмотреть, но я почему-то сомневаюсь, что они вернутся, с помощью или без. Инк замолк, и между ними повисла напряженная пауза, переваривая это внезапное откровение. Но там, где художник замер в ожидании знакомой лекции о сакральности жизни, хранитель позитива казался… задумчивым. — Думаешь, Эррор знает об этом? — наконец спросил он, казалось, с искренним любопытством, несмотря на то, что ему явно не нравилась тема в целом. — Хах. Это хороший вопрос. До обмена я всегда думал, что он атакует АУ без разбора, но… — Инк вдруг рывком опустил череп, и залитые решимостью глазницы вспыхнули безумным огоньком. — Дрим, скажи, ты помнишь те случаи, когда даже когда мы побеждали, мир все равно разрушался сам? Или с ним просто что-то становилось не так? Как будто происходила какая-то… ошибка? Мечтатель сглотнул, внезапно чувствуя, что его ведут в ловушку, но заставил себя кивнуть. — Да, такое бывало, — осторожно согласился он, потому что это было правдой. Это не было частым явлением, но время от времени АУ умирали сами по себе, и в таких случаях они мало что могли сделать. — Что, если ты прав, и Эррор специально нацеливался на такие миры? Или как минимум подсознательно тянулся к ним? Знаю, это звучит абсурдно, но… Я работаю с Создателями, Дрим, и даже если я не слышу их, я чувствую их мысли. Их желания, их страсть, их вдохновение. Это невероятная сила, она буквально порождает вселенные, но иногда… Иногда этих мыслей и желаний недостаточно. Создатели легко могут недоработать свое творение, могут полностью забросить его — кому как не мне знать об этом?! И это именно то, зачем я им нужен! С моей помощью даже такие слабые миры находят силы воплотиться, но без дальнейшей поддержки… — Художник сжал руки в кулаки, сминая простыни под собой, и всю его форму на мгновение передернуло, прежде чем продолжить эту спонтанную тираду с прежним пылом: — Точно так же, как я становлюсь ничем без чувств Создателей, так и они угасают. Истории обрываются или повторяются в бесконечном цикле, не привнося в Мультивселенную ничего действительно значимого. И может, у меня двинулись мозги из-за всей этой перемешки, но ты же знаешь, о чем я, мы видели это множество раз! — Я знаю, что такое случается, но… — Хранитель снов прикусил язык, желая возразить, но это было неожиданно сложно, в итоге остановившись на неудовлетворительно банальном: — Это же не значит, что эти миры не заслуживают шанса! — Конечно заслуживают, — закатил глаза Инк, как будто мечтатель сказал что-то до глупости очевидное. — Это весь смысл существования Фейта. Но даже он не может спасти всех. Он дает самым обреченным вселенным шанс, но… Что, если этот шанс им не поможет? Оставить их страдать, пока они не породят Артблоки? Позволить им перекинуться на другие миры? Все заслуживают шанса на спасение, но те, кого уже не спасти… — Чем больше он разгонялся, тем больше его речь скатывалась в помехи, и художник разочарованно фыркнул, неохотно дав себе минуту, чтобы вернуться на нормальную звуковую частоту, прежде чем подытожить: — Я не прошу соглашаться со мной, Дрим. Черт, я сам едва верю, что говорю это! И я не утверждаю, что Эррор прав. Но я хочу верить, что он не был неправ во всем. Должна быть причина, почему Антипустота выбрала его, точно так же, как Пустота выбрала меня. Мы заняли особое место в этой Мультивселенной, и если я считаю, что нужен ей, нужен Создателям, то почему он не должен быть? Разве это не та несправедливость, с которой мы решили бороться? Первым инстинктом светлого близнеца было найти контраргумент — любой — что угодно, чтобы не признавать, что в чужих словах могла быть крупица смысла, но его обычно хаотичный друг был раздражающе логичным. И если кто-то и знал, какого это, быть одной стороной перекошенного баланса, это был Дрим. Но даже так… — Я действительно не знаю, Инк. — Можешь не отвечать сейчас, — неожиданно легко уступил страж. — Но мне кажется, нам надо всерьез задуматься об этом, если не сейчас, то хотя бы позже. Хранитель эмоций проглотил невольный смешок. Еще одно позже. Почему бы нет? — Хорошо, — сдался он. — Допустим. Но если окажется, что он прав… Что ты предлагаешь? Позволить ему разрушать? — Нет? Да? Может быть? Я тоже не знаю, Дрим, — честно признал художник. То, что он развлек идею, не значило, что у него были готовые ответы, что делать с этим новым развитием. И это в любом случае не то, с чем он мог разобраться в одиночку. — Но как минимум, я его выслушаю. Ты сказал принять решение насчет него, и это одна вещь, которую я точно решил. — Инк задумчиво прищурился, смерив своего друга оценивающим взглядом, а затем наклонился в чужое личное пространство с острой, заговорщической ухмылкой, что так идеально соответствовала разрушителю, что на мгновение мечтатель забыл, с кем он разговаривает. — И подумай еще кое о чем. Нам с тобой не нужна победа света. Мы защищаем его всеми силами, и все же продолжаем тянуться к своим противоположностям, потому что знаем, что одного света мало. Мы все слышали твой ответ на этот вопрос. И я видел, как ты смотрел на Блу. Ты завидуешь ему, так же, как и я. Он достиг того, чего мы не смогли. Лицо хранителя позитива перескочило через несколько сложных выражений, но в итоге он не нашелся что сказать. Чужие слова, подкрепленные слишком знакомой магией, все еще отдавались эхом в его черепе, вместе с кратким звуком его собственного голоса. Всего две буквы, и все же это было самое искреннее, что он сказал в своей жизни. — Это… еще одно откровение, которое мне только предстоит действительно обработать, — неловко выдавил Дрим, не отрицая чужую позицию, но не готовый углубиться в эту конкретную банку червей прямо сейчас. К счастью для него, Инк кивнул и отстранился, не став допытываться дальше — что до сих пор было жуть как непривычно. Как правило, мечтатель был тем, кто знал как быть деликатным в сложных эмоциональных ситуациях, тогда как художник шел напролом, необремененный такими мелочами как вежливость или такт. Но в этом разговоре все было наоборот — Дрим называл вещи как есть, без эвфемизмов и прикрас, тогда как Инк впервые в жизни знал, когда лучше замолчать. Что было странно, но… приятно. Освобождающе. Отбросить их обычные роли и знать, что их дружба выдержит слом невысказанных ожиданий. — Ну, у вас будет шанс поговорить на пути в Хевентейл? — напомнил художник, вновь расслабившись и смотря на хранителя снов с нежностью, что тот никогда не ожидал увидеть на этом лице. — И это же хорошо? Ты всегда хотел семью. — Ты прав, — в этот раз без секунды промедления выпалил мечтатель. Вне зависимости от всего остального, вне зависимости о того, сколько еще сюрпризов преподнесет им Мультивселенная, в этом он был уверен. Он был счастлив называть маленького стража (потому что это то, кем Блу был, стражем, хранителем, как и они, и он был им задолго то того, как обстоятельства раскрыли его особый статус, и, ох, ирония) своей семьей. Своим братом. Между ними вновь повисла тишина, но эта была мирной. Комфортной. Просто два давних приятеля, наслаждающиеся компанией друг друга в редкой передышке от безумия, что они называли своей жизнью. Но все хорошие вещи когда-то заканчиваются. Наконец, солнечный хранитель неохотно поднялся с кровати, прерывая драгоценный момент, и сделал жест в сторону выхода. — К слову о Блу. Они с Кроссом возвращаются. — Он не чувствовал Эррора без души, но предположительно, глюк тоже был с ними. — Так что нам наверное тоже пора. Спасибо, что поговорил со мной. — Всегда, Дрим. Всегда. Инк тоже встал, быстро отряхнувшись, и легко присоединился к своему другу на пути обратно в гостиную. И хотя они не рисковали соединить руки в третий раз, явно превысив лимит чужого тела для этого, невидимая дистанция, что разделяла их все это время, растворилась, уступив место доверию и пониманию. Что бы для них ни приготовило будущее, они встретят его вместе.