hide yourself

Мы сильнее и увереннее, когда знаем, что за нами кто-то стоит. Кто-то, кто не даст споткнуться и зарыться лицом в грязь под ногами других, чужих людей. Кто-то, кто встанет на защиту, если в этом будет необходимость. Кто-то, кто собой пожертвует, подставляясь ради нас под пули. И мы знаем, мы, блять, просто уверены, что те самые, за спиной нашей, нас любят искренне, бескорыстно. От всей, мать ее, души. До тех самых пор, пока мы делаем так, как нравится им. Нашим родным и близким, чей главный смысл лишь в одном: выглядеть в глазах общества лучшим образом. Талантливее актеров, чем родные люди, не найти. Их маски по возвращении домой не то что падают, они с грохотом валятся на пол под напором дерьма, за ними скрытого. И вот они уже смотрят на тебя волком, все твои недостатки и промахи выкладывают, как на духу, втаптывая в грязь. Но не при посторонних. Это важно. Рядом с чужаками ты — лучший в их хитрожопых презрительных глазах. И любят они тебя так, как никто никого и никогда. Гордость семьи и родственников. Ты делаешь все, как надо. Ровно так, как от тебя требуется. И все отлично, просто чудесно. Идиллия, которую ничто не может разрушить. Пока ты не снимешь свою маску. Чонгук не любит прощаться с Тэхеном. Рядом с ним он не чувствует себя так погано, как с остальными (и Югем тут не в счет). Рядом с ним тащить на себе груз ожиданий общества чуточку легче, и маска не норовит соскользнуть с лица ненароком. Перед Тэхеном хочется выглядеть идеально. Правильно. А его легкая расслабленная улыбка — негласное одобрение и причина сбивающегося к херам чонгукова дыхания. Ради этого стоит потерпеть, чтобы к концу дня, покинув, наконец, пределы университета, сбросить маску и обнажить свое истинное уродство, дать подышать, проветриться. Вечер и ночь — твои. Гуляй, сколько влезет, твори, чего душа затребует, но не забывай вовремя спрятаться. Они топчутся у главного входа в университет недолго. Чонгуку так хочется предложить пройтись вместе или хотя бы постоять чуть дольше обычного, послушать еще немного этот горько-сладкий голос, от которого внутри все переворачивается несколько раз. Пусть даже говорит что-нибудь скучное, касающееся унылой учебы. Впрочем, обычно эта тема и преобладает в их странном общении. Чонгук сейчас готов и это слушать. Но Тэхен перед ним весь такой серьезный и даже строгий, как какой-нибудь препод, сосредоточенный лишь на своих важных делах и не тратящий свое драгоценное время попусту. Он оглядывается, с легкой суетливостью бегает где-то там за спиной Чонгука взглядом, лишний раз не желая встречаться глазами с почему-то улыбающимся сейчас Чоном. В итоге Тэхен не выдерживает и, коротко, по-дружески хлопнув его по плечу, говорит свое привычное сухое:  — Ну все, мне пора, а ты готовься. До завтра. И уходит, встретив затылком ответное:  — До завтра, Тэхен. Они расходятся в разные стороны. Чонгук запихивает руки в карманы толстовки и задумчиво жует нижнюю губу. Тэхен идет широкой твердой походкой и ни разу не оборачивается. Зато Чонгук оборачивается каждую секунду, чуть ли не врезаясь в мимо проходящих. Кто-то говорит не едкое, но звучащее с упреком:  — Разуй глаза, парень. Но Чонгук не может. Это же Тэхен. Он сует в уши наушники и скрывает голову капюшоном, опустив глаза на асфальт. Домой не хочется совершенно, но и к Югему пойти нельзя. В голове почему-то слова Тэхена, напоминающие об обязанностях студента. Одного из лучших, если быть точнее. Чонгук и сам понимает, пора заняться делом, как бы ни хотелось послать все далеко и надолго. Видимо, сейчас не тот момент. Не созрел, не подготовился морально. Боится. Жалкий, в своих же глазах падающий. Чонгук не может с этим ничего поделать. Плывет по течению, чего-то ждет и все-таки твердо верит в лучшее, которое уже не наступает долгое-долгое время. Да и наступит ли вообще? Есть ли смысл чего-то ждать? Чонгук отлично понимает, что будущее зависит лишь от него самого, но все, чего ему хочется — исчезнуть. И, при таком чудесном раскладе, не страшно даже остаться без Тэхена. На том свете он ему вряд ли понадобится. Они там не встретятся, потому что жизни после смерти не существует. Чонгук верит в забвение, в пустоту, что приходит к человеку с последним ударом сердца. В ее объятиях затеряться было бы неплохим решением. Никакого давления со стороны общества и близких, которые по щелчку возненавидят, как только Чонгук посмеет открыть рот и как-то возразить, решив выйти из общей системы, отклониться от установленных обществом правил. От сложности этой жизни хочется выть в голос и рвать на голове волосы. А еще хочется покурить. Чонгук, уже находясь неподалеку от дома, сворачивает в какой-то закоулок и скидывает с плеча рюкзак, где прячет запретное — почти законченную пачку сигарет. Короткий щелчок зажигалки. Сине-оранжевый огонек вспыхивает и потухает после соприкосновения с кончиком сигареты, зажатой в зубах. Чонгук коротко окидывает местность взглядом, как законченный параноик, и прислоняется спиной к прохладной бетонной стене какого-то здания, с кайфом прикрывает глаза, наполняясь едким дымом. По кончикам пальцев растекается приятное тепло, а в загруженной проблемами и тяжелыми мыслями голове появляется легкое головокружение. У Чонгука каждый раз, когда он закуривает, возникает ощущение, что с сигаретным дымом из его души выходит что-то горькое, едкое, что обычно как кислотой разъедает изнутри. Ядовитое и не дающее спокойно жить. Ярость, агрессия, которые вечно приходится прятать за безупречной маской с дружелюбной улыбкой. Все это дерьмо в нем копится, копится и копится годами. И, возможно, Югем прав, говоря, что так Чонгук долго не протянет, станет психом, мечта освободиться которого в конечном итоге приведет в одно место — в дурку, расположенную за городом. В крайнем случае на кладбище, что находится там же, совсем неподалеку. Чонгук даже не знает, что хуже: слететь с катушек и существовать в выдуманном мире красивых иллюзий, потеряв себя настоящего, или удалиться из жизни, как будто никогда и не существовал, ничего после себя не оставив. Когда будет совсем хуево, Чонгук об этом задумается, поищет плюсы и минусы, посравнивает, а сейчас, пока по организму плывет никотиновое облако, ему не хочется загоняться о будущем и об исходах, которые его могут в этом будущем ждать. К черту все, похуй на всех. С двумя выкуренными в наслаждении, которое Чонгук старался растянуть, сигаретами, его короткое забытье жестоко разбивается, когда в кармане вибрирует телефон. Чон поджимает губы и закатывает глаза, уже предполагая, кто это может быть. Закинув сигареты и зажигалку на дно рюкзака, а в рот — арбузную жвачку, Чонгук достает из кармана телефон и сухо хмыкает, убеждаясь в своем предположении: звонит мама. Он нажимает на кнопку блокировки, отключая нервирующую вибрацию от звонка, и сует телефон обратно в карман. Наверняка она хочет знать, где он сейчас и почему так задерживается на учебе. Чонгук ведь почти день не связывался с родителями, забив хрен и зависая с Югемом. За это время родители позвонили ему около пятнадцати раз. То отец, то мать, то отец, то мать. Как будто не вместе живут, чередуя свои чертовы звонки. Чонгук постоянно скидывал, не находя времени и желания поднимать трубку и отчитываться. Скорее, второе. В любом случае, оправдание он придумает, а они его обязательно схавают и замолкнут. Их трудолюбивый и вообще самый лучший сын целый день и прошлый вечер сидел над уроками, пойдя к однокурснику-ботану домой, чтобы позаниматься вместе в спокойной обстановке. Чонгук мысленно посмеивается, представляя Югема в роли прилежного студента, которым его, наверное, считали родители. Этот образ с другом не вяжется, как ни старайся представить. Только мозг сломаешь. Югем в общую систему никогда не впишется. Телефон вибрирует снова, но Чонгук отвечать и не собирается, не видя в этом необходимости. Он почти дошел до дома, где его заждались любимые родители. Пока он поднимается по лестнице, вытирает руки влажными салфетками с приятным ароматом, чтобы избавиться от запаха сигарет. Его родители в этом, точно как Тэхен. Они видят в своем сыне чистейший бриллиант, и даже подумать не посмеют о том, что он надирается как черт и курит, и порой не просто сигареты. Чонгук пока не готов рушить их представления и снимать маску, под которой спрятано такое уродство, что родители сами от него откажутся, если увидят. И в голове снова вечный пугающий вопрос: что тогда будет с Чонгуком? Куда он денется, когда себя обнажит? Осмотрев себя и поправив капюшон толстовки, Чонгук открывает дверь, скидывая рюкзак на пол и разуваясь. Из гостиной слышится шум работающего телевизора, который наверняка смотрит отец, вернувшись с работы и расслабившись за просмотром каких-нибудь программ. В квартире витает аппетитный аромат готовящегося ужина. Желудок Чона мгновенно реагирует, отзываясь урчанием. Во рту скапливается слюна. Чонгук, кажется, со вчерашнего дня не ел, питаясь одним только алкоголем, кофе на завтрак и сигаретами. В кухонном проеме появилась мама, услышавшая хлопок входной двери. Она сложила руки на груди, сощурив глаза и сканируя сына с головы до ног. К счастью, длинные рукава чонгуковой толстовки не позволили ей заметить сбитые в кровь костяшки, а лицо покрыто слоем тонального крема, который наложил Тэхен. Чонгука от воспоминаний об утре в туалете универа до сих пор кроет. Тот момент хочется вернуть и поставить на вечный повтор. Он поднимает голову, отметая наваждение, и тепло улыбается маме, хотя прекрасно знает, что сейчас начнется то, что вмиг его взбесит.  — Ты почему не брал трубку, Чонгук-а? — с упреком в голосе спрашивает женщина, хмуря тонкие ровные брови. — Мы с отцом волновались.  — На учебе завал, не было времени даже позвонить, — Гук пожимает плечами, устало вздыхает в подтверждение своих слов и проходит мимо матери, волоча за собой рюкзак. Он затылком чувствует, как она въелась в него взглядом, буквально каждый сантиметр изучая на наличие изъянов в своем идеальном сыне. Их в нем не должно быть.  — Но ты бы хоть раз перезвонил, чтобы я знала… — говорит она, идя за Чонгуком буквально до самых дверей его комнаты.  — Вы с отцом всегда знаете, почему я могу задержаться, — Чонгук оборачивается, смотря маме, что ниже его на голову, в глаза. — Я ничем, кроме учебы не занимаюсь и нигде, кроме как на учебе и у однокурсника не задерживаюсь, мам, — сдержанно говорит он, пытаясь не сжимать дверную ручку так сильно. Строить из себя жалкое ничтожество без друзей так заебало. Женщина понимающе кивает и вздыхает, опустив глаза.  — Да, ты прав, малыш. Прости, что отвлекали тебя, — с сожалением в голосе говорит она, а потом снова смотрит на сына и мягко улыбается. — Ты, наверное, голоден. Я вовремя начала готовить. Скоро поужинаем, а пока отдыхай, — она гладит Чонгука по плечу и разворачивается, возвращаясь на кухню. Чонгук закрывает дверь и швыряет рюкзак в сторону, стаскивает с себя толстовку и валится на кровать, утыкаясь лицом в подушку и сжимая ее края пальцами. Внутри все снова начинает закипать. Мать раздражает. За ее невинной игрой скрыт жесткий контроль, который она маскирует под заботу. Чонгук не удивится, если они с отцом скоро начнут отслеживать его передвижения, наблюдая за каждым гребаным шагом. Каждый раз, переступая порог квартиры, он подвергается проверке, и, к счастью, пока отклонений в нем не обнаруживали. Чонгук из кожи вон лезет, чтобы выглядеть перед родителями так, как они хотят его видеть. Этот контроль в строгих и прочных рамках, из которых выбраться всегда было невозможной задачей, преследует Чонгука чуть ли не с самого детства. Раньше он называл это чрезмерной опекой. Мать и шагу в сторону не позволяла сделать, точно как и сейчас. Вроде мягкая и светлая, добрая, заботливая и искренне любящая, как все вокруг ее видят. Но Чонгук как никто знает, что она изворачивается как может ради общественного мнения. И не дай Бог кто-то скажет о ее сыне что-то, что не соответствует действительности. Их действительности. Позор будет ей, а на Чонгука осыплются осуждения от его же семьи. Не оправдал ожиданий, подвел, опозорил. Чонгук искренне не понимает, для чего все это, когда отношения внутри семьи строятся на притворстве всех ее членов? И даже отец, которому, как может показаться, на все плевать, контролирует все, чтобы его семья блистала совершенной репутацией. Чонгуку кажется, что жопу он рвал всю жизнь только ради них, ради того, чтобы им говорили, какого прекрасного сына они воспитали. Чтобы оправдать ожидания хуй знает кого, и родители, наконец, были довольны. Чонгук чувствует вселенскую заебанность, а каждое взаимодействие с родителями высасывает все силы. Играть перед ними легко, но в то же время сложно. Его разъедает злость от лжи, а сказать об этом он не смеет. Кто ты такой, чтобы рушить систему? Но самое забавное то, что родители выжирают и друг друга. Наверное, нет в мире больше людей, которые бы так друг друга ненавидели, как они. Чонгук, их идеальный сын, вырос на ругани, которая за всю его жизнь ни на день не прекращалась. Воспитывая чудесного сына, они параллельно рушили ему психику своими вечными конфликтами, что продолжают делать и по сей день, ни разу не испытывая угрызений совести. У них ее, кажется, никогда и не было. У этих людей нет уважения ни друг к другу, ни к собственному сыну, который молча все жрал, ни разу не воспротивившись. Его и не послушали бы, элементарно не заметили, пока орали друг на друга, срывая голоса и убивая нервные клетки. В чем, блять, тогда смысл? Чонгук вздыхает, ложась на спину и мечтая провалиться в сладкий сон. Моментами тишины он дорожит, как драгоценностью. В этом доме она — редчайшее явление. И даже в собственной комнате спрятаться не всегда удается, потому что ссоры родителей не заглушить ничем. Тут бессильны даже наушники с музыкой на всю громкость. Чонгука это заебало. Больше всего в этой говнистой жизни он хочет ебаной тишины. Ему ее не хватает с самого детства. Большое спасибо, любимая семья. Сон не идет, поэтому Чонгук, переодевшись в обычную черную футболку и светлые джинсы, решает пробежаться по конспектам, почему-то снова вспоминая слова Тэхена, который, к слову, периодически отвлекает его, непроизвольно всплывая в голове. Мысли о нем, кстати, Чонгука спасали от срыва не раз. Когда родители в очередной раз друг друга грызут, не обращая ни на что вокруг внимания, а сбежать нет возможности, Чонгук просто вспоминает его глубокий и спокойный голос, его большие пронзительные глаза и улыбку на невозможно красивых губах, которую ему доводится видеть не так часто, как хотелось бы. Тэхен — единственное спасение Чонгука в этом океане дерьма, окружающего со всех сторон. Как же, черт возьми, жаль, что Чонгук к нему не может прикоснуться. Как жаль, что не может открыться человеку, ради которого старается держаться из последних сил. Тэхен никогда его не поймет. Он другой, он вшит в систему и ни за что не откажется от нее. Он никогда не посмотрит на Чонгука так, как Чонгук смотрит на него. Как чертов влюбленный школьник, сердце которого впервые покорили. Впрочем, отчасти так и есть. До Тэхена Чонгук никогда ни к кому таких чувств не испытывал. Чувств, которые не позволят ему потонуть. (Чувств, которые беспощадно топят). Снова хочется курить. Чонгук нервно постукивает ручкой по столу и дергает коленом, пытаясь сосредоточиться на конспектах. Взгляд то и дело падает на лежащий у кровати рюкзак, на дне которого спрятано заветное. Руки чешутся, порываются потянуться, щелкнуть зажигалкой. Присесть бы на подоконнике, прикурить, разглядывая сквозь сизый туман вечереющий шумный город, кружащий голову своей торопливостью и яркостью. От совершения огромнейшей ошибки Чонгука спасает голос матери, зовущей ужинать. Гук выныривает из задумчивости и закрывает тетради и книги, собрав их в одну беспорядочную кучу и отодвинув в сторону. Уже собираясь выйти из комнаты, он оборачивается, поджимает губы и возвращается к своему рабочему столу, аккуратно все сложив. Ебучие мелочи, на которые он класть хотел. Но даже эта ерунда покривит его чертову маску. Чонгук поправляет ее и выходит к любимым родителям. Семья сидит за столом. Чонгук молча ест, опустив глаза к тарелке и молясь, чтобы на него не посыпались очередные расспросы родителей обо всем, о чем только можно. Им же все обязательно знать надо, всему свидетелями быть. Но в этот раз что-то не так. Притаившееся на кухне напряжение ему знакомо. Остается отсчитывать до момента, когда бомба взорвется. Чонгуку взрыва не избежать, его все равно заденет, даже если совсем мелкими осколками, но и они нанесут огромный урон психике, застряв глубоко в душе. Чонгук медленно пережевывает кусок белого мяса, нервно дергая коленом под столом. По кухне разносится звук скребущих по тарелкам вилок и шума с улицы, доносящегося через приоткрытое окно. Чонгук поднимает голову и открывает рот, чтобы предотвратить взрыв. Но не успевает.  — Все-таки заиметь дела с тем мужиком, который приходил утром, было ужасной идеей, — с недовольством заговаривает женщина, подняв на своего мужа укоризненный взгляд. — Он нас только обдерет, а вот я могла поступить по…  — Не начинай снова, — сдержанно отвечает ей муж, подняв взгляд усталых глаз, в уголках которых скопились мелкие морщинки. — Я знаю, что делаю.  — Посмотрим, чем это в итоге закончится, — хмыкает она, отложив свою вилку. Этот ее жест ничего хорошего никогда не предвещал. Это как объявление о начале войны. Чонгук сжимает свою вилку в пальцах, пытаясь сосредоточиться на еде и обойтись минимальными потерями. — Я всегда бываю права, потому что ты ни черта не можешь…  — Ты забываешься, — выдержка чонгукова отца начинает трещать по швам, в утомленном взгляде вспыхивает гнев, губы поджимаются, а голос становится ниже. Его жену это только больше распаляет.  — Я забываюсь? — нервно усмехается она, вскинув брови и прожигая мужа взглядом. — Дорогой, — с язвой произносит она, ядовито улыбнувшись, — если в итоге мы ничего не выиграем, ты останешься ни с чем…  — А ты не смей со мной так разговаривать, — цедит мужчина сквозь стиснутые зубы, чуть ли не сгибая в пальцах вилку от злости. И тут начинается. Чонгук низко опускает голову, не имея никакого желания смотреть на раскрасневшиеся от ярости и ненависти лица родителей, убивающих друг друга взглядами. Они о сыне снова забывают, через стол швыряя друг в друга оскорбления и ничего вокруг не замечая. Как будто вновь оказываются на поле боя, воюя не на жизнь.  — Как же ты мне надоел, Господи, как я устала от тебя! — кричит мать, нервно впиваясь в края стола пальцами, чтобы не запустить в мужа что-нибудь в порыве гнева. Чонгук прикрывает глаза, мечтая оказаться в тишине. В голове возникает светлый образ того, кто его обязательно спасет и в этот раз. Мягкая улыбка, теплый взгляд, ладони, которые могут погладить Чонгука по щеке только в его мечтах. Как же Гуку сейчас не достает его рядом. Подойти бы, прижать к себе и уткнуться лицом в теплую шею, стоять так вечность, обо всем позабыв, ничего вокруг не слыша и не видя. И неважно, что Тэхен понятия не имеет о том, что происходит в семье Чонгука. О том, что происходит в его душе. Это все неважно сейчас.  — Лучше бы я бросила тебя после того, как родила Чонгука! — кричит мать.  — Ты мне все мозги сожрала! Как я мог потратить на тебя свою молодость, — кричит в ответ отец, полностью лишаясь терпения это выносить.  — Я ненавижу тебя, ненавижу! Чонгук жмурится, мантрой повторяя в голове одно лишь «Тэхен», как единственный способ спастись от этого вечного кошмара. Его бархатный голос, возникший в голове, уносит в другое место, подальше от родителей, между которыми Гук застрял, как между двумя огнями. Их крики он слышит, как сквозь толщу воды, они отходят на второй план, затмеваясь его божественным голосом. «Как ты мог прийти с таким лицом?» «Это некрасиво, Чонгук» «Но это так страшно смотрится…» Что-то идет не так. Чонгук распахивает глаза, вмиг наполняясь злостью с ног до головы. По телу прокатывается разряд, вспыхивая в висках болезненной и быстрой пульсацией. Дыхание утяжеляется, а колено под столом начинает дергаться быстрее. Глаза у Чона горят, а комок ярости увеличивается, как снежный ком, который вот-вот неизбежно налетит. Челюсти плотно стиснуты, а пальцы нервно сжимают несчастную вилку. Все сливается в один поток, сводящий Чонгука с ума. Ни на секунду не прекращающиеся крики родителей, ненавистью приправленные слова, воспоминания о мерзком прошлом, припоминание тысячи ошибок, неодобрение Тэхена, осуждающий строгий взгляд карих глаз, поджатые губы. Голос, говорящий о противоположном, о том, что Чонгуку, ему настоящему не присуще. Чонгук вскипает, чувствуя каждой клеточкой своего напрягшегося тела, что сейчас ничто удержать его больше не сможет. Они никогда меня не примут. Чонгук подскакивает со стула и, ослепленный разъедающей яростью, бьет стол ногой, отчего все содержимое разлетается в стороны, звонко разбиваясь и рассыпаясь на светлый кухонный пол. Родители вмиг замирают, как по команде, прекратив свою войну и в шоке уставившись на тяжело дышащего и пылающего гневом сына. В их глазах неузнавание.  — Как же вы меня все, сука, заебали уже! — орет Чонгук не своим голосом, переворачивая стол. Мама крупно вздрагивает, испуганно смотря на вышедшего из себя сына. — Вы только этим живете, да?! Хуй на меня положили и хаваете друг друга каждый, блять, божий день, как черви ебаные! Идеальный сыночек? А вы, сука, такие же идеальные? — рычит он озлобившимся зверем, вгрызаясь жгучим взглядом то в отца, то в мать. — Вы выливаете свое говно не только друг на друга, но и на меня. Не заметили, наверное? — Чонгук нервно смеется, вскинув брови в притворном удивлении. В черных глазах вспыхивает дикий огонек, который никто из родителей прежде не видел. Перед ними словно чужой человек, подменивший их любимого тихого сыночка. Психопат какой-то. А маска дала трещину. Сквозь образовавшуюся в ней щель просачивается внутри копившееся годами дерьмо, отравляя любимых мать и отца, которые это дерьмо в него и напихали, совершенно не думая о последствиях.  — Чонгук… — с дрожью шепчет мать.  — Хватит, блять, — грубо обрывает ее сын, задыхаясь от ярости, рвущейся наружу. Если он сейчас ей волю даст, то никто не спасется. — Идите вы к черту, — цедит он, четко выговаривая каждое слово и вкладывая в них как можно больше своей ярости. — Я, сука, видеть вас не хочу! — вновь орет он, напоследок пнув со злостью перевернутый стол, и вылетает из кухни, оставляя ошарашенных родителей наедине с руинами их ебаной идеальности. Входная дверь громко хлопает, отчего женщина слегка вздрагивает. В квартире повисает гробовая тишина — неожиданный здесь гость. Неужели, чтобы ее добиться, необходимо было докатиться до такого? Неужели нужно было друг друга довести? Мужчина медленно поворачивает голову к дрожащей от подкатывающей истерики жене, вновь нацепляя на лицо непроницаемую хмурость и усталость размером с галактику. Как будто то, что сейчас случилось — нормальное явление, происходящее в их доме каждый день.  — Это чудовище — наш сын? — спрашивает женщина мужа еле слышно, подняв руку и указав пальцем на дверной проем, в котором пару минут назад скрылся Чонгук. Маска дала трещину.