Хроники чёрного лиса: Дневник самоубийцы.

      Фридрих Ницше считал, что все существующее есть воля к власти, к могуществу. Когда в тебе сидит инопланетный разум, втирающий что-то о «вашей» силе и возможностях, то избавиться от мыслей про немецкого философа трудно. Если вовсе это не было желанием собственного мозга отвлечься, потому что спокойно выслушивать о симбиозе невозможно; каждая клетка в подкорках моей головы накрывается пеленой раздражения.       — Если ты так был крут на своей планете, — сделав паузу, когда на мой голос обратила внимание мимо проходящая старушка, я морщу переносицу, стараясь говорить тише, губами касаясь ворота пальто. — Тогда почему ты так слаб, бактерия?        «Возьми свои слова обратно!»       — Ах, прости, мне стоит называть тебя иначе? Инфузорией туфелькой? ОРВ-патриотом?        «Теме, не обижай меня! Мы же заодно, даттебайо!»       — Заодно? Тогда может быть объяснишь, почему ты находишься в моем теле уже длительное время, но ничего не меняешь? Я заебался, знаешь ли, кормить обоих и терпеть высокие показатели сахара, потому что кому-то захотелось сожрать лишний килограмм апельсинов. Ты знаешь сколько в них глюкозы, придурок?       Удивительно, какой разговорчивостью меня наградило это утро. Вчерашний поход к айтишнику лишний раз помотал мои нервы. И если мне удалось скрыться от подозрительного взгляда, ссылаясь на плохую память и забывчивость, которые послужили единственной отмазкой, то провести лишний час в компании странного пацана едва удалось. Сай, как звали гения программирования, имел просто отвратительный язык. Шуточки про мой член и «петушиную» прическу почти вывели из себя. Взломать аккаунт он обещал в ближайшие дни, но желание к нему возвращаться не осталось.       Симбиот в подкорках добил настроение окончательно. Низкий, забивающийся в самое нутро голос почти стал мне привычен; почти перестал вызывать раздражение. Но оголодавший придурок внутри был все также невыносим. Вечер пятницы превратился в кулинарное шоу: стоило дать отказ на кормежку человечиной, как Курама решил попробовать изыски людской кухни. Мол, раз апельсины ему пришлись по вкусу, то что-то другое, может, тоже?       Как итог: до самой ночи мы строили из себя крутых поваров, забивая не только холодильник, но и мой желудок. Сахар, как данное, подскочил до таких показателей, что даже я сам испугался. Аннотации на тему приемлемой цифры были благополучно проигнорированы. Чертова бактерия.       Кроме тяжести в растянутом желудке, кой до сих пор переваривает ту дюжину тарелок, я почти уверен в этом, моя жажда била все показатели. За последние три часа было выпито два литра. Для других дикость, а для диабетика норма. Только вот я не довольствуюсь таким образом жизни и выпивать уже которую бутылку газировки мне не по кайфу. Блять.       — Сука, — ругнувшись после вслух, когда крышка от пластмассовой емкости упала в ноги, я с недовольством морщу переносицу.       Бабка, сидящая напротив, пожирает подозрительным взором меня последние минут двадцать. Спасибо разговорам с инопланетной жижей, о которой она не в курсе. В конце концов даже сам с опаской поступил бы: сидит перед глазами неизвестный, угрюмый, еще и разговаривает сам с собой.       «Откуда тебе знать, что я сука? Может кабель! Хотя, мы все равно бесполая раса, расслабься.»       Обижаться этот клоун не умел. Стоило часам отмерить прошедшие десять минут, как инопланетный голос в голове снова занимал все внимание, щекоча перепонки низким рычанием. Залезать в свои мысли я больше ему не давал, потому прямо сейчас он был в неизвестности. И ехал со мной на электричке последний час.       «Мы сидим тут втроем: ты, я и бабулька. Может пати устроим, а? Пусть она станцует… о, точно, я хочу увидеть стриптиз человеков! Саске! Давай сходим в стрип-клуб?»       Чувствую, как в удивлении собственная бровь взметнулась вверх. Я откинулся на спинку потрепанного сидения, расслабившись и расставив ноги шире, чисто по-мужски. Теплота батареи в этом транспорте приятно обволакивала все тело; даже симбиоту за последние полчаса надоело ныть о моей манере легко одеваться. Оставалось надеяться, что сейчас он поймет причину; жар в узком помещении вагона плохо сказывался на температуре моего тела. Учитывая пройденный опыт: сахар от таких скачков снова будет повышаться.       А пока оставалось вдуматься в предложение Курамы. Стриптиз-клуб. Серьезно? Учитывая его рацион, благодаря которому он получал нужное «топливо» для существования (Интересно, а чем они питаются на своей планете? Тырят космические корабли с человечинкой и разводят как кроликов?), то зрелище представало только одно. Курицы-гриль на вертеле, не иначе.       — Больше заняться нечем? — хмыкнув, шепнув по внутренней стороне ворота как можно тише, чтобы не привлекать любопытство от старой женщины, я отвожу взгляд в сторону окна.       Пролетающие на скорости фрагменты зданий нервировали глазное яблоко. Легкий и неприятный дурман от повышения сахара замасливал взор. Добавить к этому красок решил симбиот: я едва не подскочил на месте, чувствуя, как сгусток черной субстанции изнутри огладил мои органы. Весьма отчетливо; видимо, специально.       «Мне не выйти из тебя, пока не отыщем другие хвостики. А инстаграмм ты от меня отобрал. Как мне развлекаться еще, даттебайо? Я даже ощупать тебя снаружи пока не могу, только внутри, теме!»       Голос прозвучал почти с обидой, а я на секунду задумался: может ну его, этот поиск его клонов? Кто его знает, какие будут возможности у симбиота с новыми частями. И в смысле трогать меня снаружи?       — Мне снять для тебя шлюху, чтобы ты ее облапал? — закатываю глаза, подавив усталый вздох. Восторженный вопль одобрял эту идею, разрывая мои ушные перепонки, заставляя продолжить: — обойдешься, добе. Я не хочу, чтобы ты делал это через мое тело.       «Тогда дай развлечься с твоим, когда найдем следующий хвостик!»       Радости в голосе этого придурка только прибавлялось. Пока мне самому оставалось гадать о причинах; а собственное очко в который раз напряглось, предвещая что-то нехорошее. Этот симбиот уже дал понять, какие хитрые планы он может строить, мастерски увиливая от ответов. И мое тело было в главном списке. Не хватало одного Орочимару, как появился еще один.       Территория психиатрической больницы встретила меня привычно унылой цветовой гаммой. Бледно-желтые стены фасада, заржавевшие решетки на окнах, высокий ограждающий забор. Несколько тесно стоящих друг к другу зданий, тусклые аллеи и высокие кроны елок. Тут может быть лучше, ярче и свежее, благодаря загородной зоне, если бы не сами пациенты. Целая палитра разнообразных заболеваний и даже на лице санитаров видна исключительно усталость.       Проходя мимо будки охранного пункта, коротко кивнув знакомой физиономии и махнув бейджем перед ним, иду дальше. Симбиот внутри подозрительно затих, с интересом изучая обстановку этого места и мелькающие зомбированные лица в окнах.       «Так вот куда сажают людей, когда они лагают?»       Еле слышу вопрос в своей голове, уходя в собственные мысли. Знакомый путь к главному зданию, мимо стойки регистратуры, как следующим вижу длинный коридор. В этот раз голубоватые стены, с оттенком болотно-зеленого по кафелю пола, и более широкие окна. Но решетки неизменно украшают их снаружи. Несколько палат по пути, как нужная предстает взгляду: истинно-медицинский оттенок белого. Начиная с выстиранных простыней, выглаженных занавесок и одного единственного цветка на тумбе. Пластмассовый горшок никак не мог похоронить в себе домашние лилии; брат следил за ними, как за своим ребенком.       — Нии-сан? — коснувшись холодными пальцами чужого плеча, привлекая к себе внимание старшего брата, с горечью получаю его взгляд.       Пустые глаза смотрят цепко, завораживая рядом пушистых черных ресниц и необъяснимым пониманием. Итачи легко двинулся, откинувшись острыми лопатками на спинку кровати, едва дав пружине матраца оглушить тишину всего коридора.       — Мой маленький глупый брат, — тонкие губы растягиваются в слабой полунасмешке, пока сам парень склонил голову в бок. Темные ленты распущенных волос спадают с плеча, Итачи смотрит на меня еще более заинтересованно, решив снова подать охрипший голос: — если ты пришел устроить скандал, то успокойся; его сегодня нет.       Моргнув в непонимании, прищурившись сначала, после понимаю. Речь об Орочимару.       — Знаю. Он в офисе, — дав сухой ответ, я расстегиваю пальто, откинув его полы по бокам и присаживаясь у ног старшего брата. — как себя чувствуешь?       Смотреть на его лицо с каждым разом все сложнее. Находясь в этих стенах не первый год, Итачи терял привычно-здоровый оттенок кожи, его скулы все четче бросались в глаза, уже не говоря о более темных мешках под глазами. Врожденная худощавость становилась болезненной, руки еще более тонкими и черту только известно, как я все еще не убил Орочимару собственными руками. Змей обещал полное наблюдение и сохранность жизни моего брата, но с каждым визитом я видел только его оболочку. Временами, как сейчас, имея возможность поговорить нормально.       Ровно в свои двенадцать лет, когда наших родителей не стало, в Итачи проснулся тот же сахарный диабет, понесший за собой психическое заболевание. Биполярное расстройство, как огласили врачи. С каждым годом даже лекарства слабо сдерживали маниакальные смены поведения и только в этих стенах, под нужным надзором, удавалось сохранить брату жизнь. Потому что в стенах нашего дома любой препарат, содержащий литий, был им отвергнут. А скрывать психически ненормального брата становилось труднее; затяжные депрессии резко сменялись манией с безудержной энергией, временами настолько безумной, что меня предали. Наш лечащий врач сдал его, посадив в это место, закрыв от другого мира. И то подобие человека, в которого превращается постепенно мой старший брат — дерьмово.       — Ты слабее меня, — с легкой усмешкой в уголках губ шепнув, Итачи дал свой привычный ответ на свое самочувствие. Под гнетом таблеток и успокаивающих препаратов он казался отстраненным и будто бы куклой. Красивой, сломанной куклой.       Это не могло не вызвать улыбку, я придвинулся ближе, касаясь родной руки своими. Даже будучи в этом отапливаемом здании брат казался холоднее. Я неосознанно сжимаю ладонь, стараясь согреть, пока внутри борется желание посмотреть в его глаза. Та пустота, что встретит меня в ответ, пугала хуже инопланетной твари в организме. Интересно, можно ли излечить его, пустив в тело того же симбиота?       — Я помогу тебе, — поднося ладонь старшего к своим губам, касаясь в невесомом поцелуе его запястья снаружи, я всячески стараюсь проигнорировать следы от уколов. — я вытащу тебя отсюда и помогу, слышишь?       Брат лишь давит улыбку. С виду вялый и чересчур спокойный, но он будто все понимает. Осознает лучше, чем может в таком состоянии.       Впрочем, мне может только казаться. Собственные ноги несут меня прочь, до ближайшего кабинета санитаров. Короткий злой взгляд в сторону одного из них, тот получает нужное доказательство моих возможностей и дает заглянуть в базу данных. Досье на брата и каждые новые показатели не радуют; в них нет изменений. Состояние просто застыло на месте. Стоит ли кидаться на Орочимару, который в ответе за это? Черт его. Копейка и две ее стороны, в которых есть вина, и одновременно нет. Всегда ненавидел это.       «Са-аске… я его чувствую. Он здесь.»       Томный шепот по ушам раздался сродни грому. Я настолько ушел в себя и свои проблемы, что в один момент смог позабыть о том, что сидело внутри меня. Спрашивать подробности я не стал. Очевидно же.       Движимый симбиотом внутри себя, я наспех прошел несколько пролетов, минуя множество коридоров и палат по пути. Остановившись в самом дальнем крыле больницы, толкнув ладонью дверь в закрытую зону, я в который раз не стал удивляться: инопланетное существо во мне знало, как ловко можно проскользнуть мимо постов с охраной. Пара фантастических прыжков с лестницы и об стены, как пред нами предстала закрытая камера. Сквозь маленькое окошко железной двери были видны белые, покрытые мягкой тканью стены. И яркое пятно малиновых волос внутри, с ужасно худым и почти что белым цветом кожи.       «Мито!» — оповестив об имени пациентки перед нашими глазами, я буквально каждой клеткой в теле чувствовал, как инопланетный рвется к одному из своих клонов. Та, видимо, тоже ощутив присутствие, подняла испуганный взгляд в нашу сторону.       Представшее лицо женщины могло испугать особо впечатлительных. Впалые щеки и мертвенная бледность, запуганные омуты карих глаз. Даже две гульки в волосах растрепались настолько несуразно… впрочем, как женщине думать о собственной прическе, когда руки были в специальной сковывающей рубашке? Что она забыла в этой больнице? Неужели разговоры с частью Курамы в голове довели до койки психов?       Задавать такие глупые вопросы я не стал, замерев, когда ее губы покрылись крупной дрожью. Я был готов нажать кнопку вызова санитаров, ссылаясь на внезапный приступ эпилепсии, пока заместо белой пены не стали вытекать черные сгустки знакомой субстанции. Извиваясь, формируясь в нечто напоминающее ползающих червей, они стали буквально стекать с Мито. Еще немного слизи, вышедшей с ее тела, и кусок черной субстанции двинулся в мою сторону. Крупная металлическая дверь ему не помешала: часть симбиота протекла между щелей, в красивом танце придвигаясь все ближе.       «Не волнуйся, он — часть нас, Саске.»       Надо признать: успокаивать изнутри Курама умел. Каждый нерв в моем теле вне контроля отмер, позабыв о страхе и напряжении. Стоило этому произойти, как инопланетный сгусток дернулся к моей ноге, минуя одежду и щупальцами дотягиваясь до открытого участка кожи, прямо на шее. Соприкоснувшись, он стал проникать в меня, во всех красках позволив ощутить, как оригинал и его клон сливаются в единое целое. Тугим комком основавшись внутри, пустив жар по каждому дюйму кожи, вновь схватив нервы напряжением.       Приятным, опьяняющим.        Я ухватился рукой за первую попавшуюся поверхность, сквозь закрытые веки чувствуя холодные прутья какой-то решетки. Шаг в ее сторону, ближе и теснее, как нахожу опору в стене, едва находя силы оставаться на ногах. Собственная рука тянется к животу, сжав область поверх него.       «Не сдерживайся, Саске. Впусти нас…»       Голос в ушах становится громче, четче, но он почти не заглушает мое же дыхание. Я бы сравнил это с панической атакой, но отголоски, твердящие о затянувшемся оргазме, и мне остается держаться из последних сил.       — В смысле? Ты давно… во мне… — шумно сглотнув, в спешке пройдясь по сухим губам, я не спешу открывать глаз.       Звезды пляшут перед глазами, дрожь проходится по всему телу, повышая давление и стук сердца. Еще немного и я…       — Лишь образно, — знакомый тембр низкого голоса проходится по кромке моего уха. БУКВАЛЬНО, словно он…       — Как ты…? — распахнув глаза и нечленораздельно выдавив из себя вопрос, я не скрыл удивления.       Голова симбиота летала в воздухе, маяча перед моим лицом, поддерживаемая собственными черными прутьями-щупальцами. Оттенок кожи пришельца приобрел больше красных отблесков, пока глаза, насмешливо наблюдая за мной, щурились. И эта улыбка, широко растянувшаяся на половину морды, с рядом острых, опасных клыков… даже спустя время, будучи привыкшим к отражению этого существа в зеркале, я затаил в страхе дыхание.       Ощущение, что меня вот-вот сожрут — росло с каждой секундой.       — В нем было больше нас, поэтому можешь считать, что нашел аж целых два хвостика, лапуль! — с восторгом произнося и раскрывая в игривой манере свою пасть, что давало мне рассмотреть не один ряд зубов, как оказалось, симбиот приблизился еще теснее.       Видимо, дабы сгладить испуг по поводу такого выхода в свет, на летающей голове симбиота образовалось некое подобие лисьих ушей. Мне оставалось надеяться, что это было действительно в рамках дружелюбия. Пока симбиот не увидел мой нервный взгляд и не сгладил поверхность своей головешки до отсутствия лисьей бутафории.       Мне оставалось вдавиться затылком в твердость стены, не находя путей отступления. Особенно, когда летающая голова инопланетного существа двинется следом, то смысл, а? Впрочем, думать было трудно. Мысли сваливались в общую кучу, на которую давило будто бы прессом.       — Давай же, Саске, откройся нам… — завлекающе мурлыча, симбиот медленно раскрывает рот снова, плавно выскользнув языком наружу и потянувшись им к моей щеке. Влажное, теплое прикосновение пронзает меня огнем, позволив скатиться по стене вниз, окончательно присев, задышав чаще. Я едва отдаю себе отчет в том, что инопланетная головешка прикоснулась своим лбом к моему, посматривая в глаза. Чувство, что момент подобного слияния напоминает передоз виагрой, из-за которой даже простое прикосновение отдается жаром, не отпускало.       — Я тоже это чувствую, Саске, давай же, — в хрипоте нашептывая, мурлыча на ухо, симбиот бесстыдно трется о мою щеку, норовя задеть чувствительные участки по шее языком.       Удается или нет, но меня настигает волна удовольствия, при которой я едва сдерживаю стон в груди, прогнувшись в спине. И тут же нахожу более трезвую догадку: во время слияния с другими своими частями симбиот затрагивает мои нервные окончания по всему телу. Иначе как объяснить подобные реакции?       Повторный стон срывается с моих губ, когда взглядом я попадаю на свой пах. Небольшое мокрое пятно и заметно набухший бугор, который только отходил от того, что кончил. Твою же мать.       - Не хочешь объясниться? — в упор посмотрев на хитрую морду перед собой, что с высунутым языком напоминала довольного пса, я в неловкости отвожу взгляд в сторону.       Думать о том, что это какой-то вид секса у инопланетянцев — не хотелось. Даже по возвращению домой, выудив пару тарелок примирительного ужина (лишь бы не видеть эту летающую в воздухе херь), я продолжал чувствовать в теле слабое возбуждение.