Blue lights

— Жалко, луна не полная, но все равно очень красиво: рядом от берега, на воде отражаются огни фонарей, там она похожа на чёрное масло, на горизонте море сливается с небом в единое целое, а ещё меня завораживает, как вблизи наших ног чёрная вода превращается в белую пену, и я бы хотел, чтобы ты мог это увидеть, — Чонгук ласково гладит лежащего на его коленях Тэхёна. — А мне и не нужно видеть, мне нравится, как ты рассказываешь, — он растягивает губы в своей фирменной дурацкой улыбке, которая так нравится младшему, и указывает пальцем себе в рот, на что Чонгук закатывает глаза: — Прожорливый хён, — но послушно вкладывает туда горсть мармеладных мишек, — нельзя питаться только гамбургерами, пастой и мармеладом. — Кто сказал, что нельзя? И ты попробуй, — смеётся Тэхен. — Если я буду так питаться, то моё шикарное тело превратится в мягкую нутеллу, как твой живот… Ай, хён, не надо, — но Тэ уже мстительно тычет пальцами в бока наглого кроля, отчего тот извивается, но не может увернуться, потому, что красная макушка крепко придавила его колени. — У меня классная нутелла, ясно тебе? — возмущённо пыхтит он, продолжая щекотать противника. — И у нас есть машина-автомат, мне не нужна стиральная доска на прессе для этого. Чонгук заливисто смеётся: — Хорошо, хорошо, у тебя самое красивое пузико на свете, и я отдам тебе весь мой мармелад, только остановись, — Тэхён ещё раз в воспитательных целях пихает его под ребро, а потом переворачивается, утыкаясь носом ему в живот. — А у тебя самый красивый пресс на свете, только не говори Чимину, — младший фыркает: — Я бы хотел его подразнить этим, но даже мне его уже жалко, Юнги-хён реально пугающий: если бы он хоть вполовину так мило вёл себя со мной, я бы кинулся писать завещание, но Чимин-хён прям скала! — Но это так романтично, Юнги-хён ухаживает за Чимин-и, он делает ему его любимый чай по утрам, укрывает пледом, таскает вкусности, он даже стихи ему пишет, Джин-хён все мне пересказывает, — Тэ мечтательно вздыхает. — Вот это и пугает! Ты, слава богу, не видишь взглядов, которые он кидает, но я честно думаю, что он хочет съесть коротышку хёна! — Тэ бодает его головой. — Он ещё растёт! — Ему 21, он себя утешает этой фразой! Но эти двое серьёзно меня напрягают. — Да ладно тебе, Гук-и, это круто, Юнги-хён отказывается сдаваться, и, знаю Чимина — он рано или поздно сдастся. Он, конечно, напридумывал себе всякого, и построил стену между ними из-за своих комплексов и глупых суждений, но я знаю точно, что у него есть чувства к хёну, и не думаю, что та сильная влюблённость могла так легко уйти. Я буду рад за них, если всё сложится — они оба достойны счастья! — Для меня всё равно это странно, ну типа… Они же два парня, это неправильно, нет, я не осуждаю их и не стал хуже относиться после того, как узнал об их ориентации, но все ещё считаю, что такая любовь неестественна… — Тэхён поднимается, и садится рядом, поджав ноги, начиная выводить что-то пальцем на песке. — А может ли вообще быть неправильной любовь? И какая тогда правильная? Между обычным мужчиной и обычной женщиной? А что, если я влюблюсь? Это тоже неправильная любовь, ведь я же не обычный, а слепой, так зачем любить инвалида, если он — отклонение от нормы? — Нет, хён, я не о том, ты — не отклонение от нормы, ты же не выбирал, ослепнуть, или остаться зрячим! — Гук начинает злиться, но сам не может понять, на что именно, то ли на слова хёна, то ли на себя. — Но они тоже не выбирают, кем родиться, это их природа, и никакое общество и мнения не могут это изменить, только подавить и заставить стыдиться себя, скрывать свою суть, и в итоге прожить жизнь несчастными, в угоду стандартов социума. А что, если бы я сказал, что я — гей? По этим общественным нормам меня бы, как в Спарте, нужно было бы ещё в младенчестве скинуть со скалы — ни для чего не пригодный калека, да ещё и гей. — Не говори так! — не выдержал Чонгук. — Ты не никчёмный, ясно?! Ты самый удивительный человек, которого я встречал за свою жизнь. Я никому обычно не нравлюсь, у меня со средней школы не было близких друзей, «А этот Чонгук — ну он засранец», и я уже привык, что что бы я ни делал, как бы сильно ни старался, все в первую очередь говорят мне, какой я плохой. Я уже из вредности веду себя плохо, лишь бы на меня хоть так обращали внимание. А тебе на всё это всё равно, ты сразу проигнорировал мои подколы и сарказм, в первые же минуты нашего знакомства ты перешёл все личные и моральные границы, которые я возводил годами, ты вёл себя, будто мы знакомы всю жизнь: искренне радовался и восхищался всему, что я говорю, спокойно брал меня за руку и доверял свою жизнь, разрешал вести за собой, хотя мы были знакомы пару часов, я в первый раз почувствовал себя важным и нужным. Ты не никчёмный хён, для меня — ты самый нужный человек, только ты слушаешь меня и слышишь, даже семья давно махнула на это рукой, только тебя я могу назвать другом, ты — мой соулмейт, хён. Так что слышишь, не смей говорить, что ты какой-то не такой! Для меня ты — самый лучший. Я могу быть не прав в отношении хёнов, но меня так воспитали: я вырос в таком обществе, где это не принято, и измениться в одночасье я не могу, но честно постараюсь, — Чонгук делает глубокий вдох и не сразу замечает, что по щекам текут слёзы, он утирает их рукавом кофты и пытается не подать виду, но предательски всхлипывает, после чего за секунду оказывается в чужих объятиях. — Ну-ну-ну, Чонгук-и, извини меня, я не имею права давить на тебя, я понимаю, и ты тоже мой соулмейт, ты же знаешь, — он покачивает младшего и сам тихонько хлюпает носом.

***

— Их отношения и восхищают меня, и смущают одновременно, — говорит Джин, вальяжно потягивающий пиво из соломинки. Остальные расположились метрах в пятнадцати от кромки воды, у которой устроились самые младшие: Хосок колдовал над костром, Чимин насаживал на шпажки маленькие сосиски и зефир, а Юнги, сидя на шезлонге, закутывал сладкий картофель в фольгу. —…Но я рад, что они сдружились, мой ТэТэ светится, как лампочка, рядом с Гук-и. — Да и я рад, Чонгук как будто повзрослел рядом с Тэхёном, словно это он — хён, первый раз вижу, чтобы он так о ком-то заботился, был тактильным и ласковым: это хороший опыт для его немного эгоистичной натуры, он, как минимум, учится делиться, а не только его коронное «моё — это моё, твоё — это моё!» — соглашается с ним Намджун, который сидит рядом и ничего не делает, потому что хрен бы кто ему доверил что-то делать. — Я сам! — старшие братья смотрят в сторону развернувшейся драмы, в которой закончивший упаковку своей картошки Юнги отобрал все шпажки у Чимина, и теперь делает всё за него, — Хён, да ты достал! Я сам! — Я закончу, иди сядь! — не терпящим возражения голосом командует Юнги, а Чимин, дуя свои и без того большие губёхи, идёт к самому дальнему стулу и обиженно отворачивается. — Как скоро он сдастся? — заговорщическим шёпотом интересуется Хосок у Джуна и Джина. — Эта херня уже неделю длится, я прям не знаю, кого что быстрей доконает: Юнги Чимина, или такая активная деятельность нашего старичка? — Не знаю, кто кого, но мне вчера хён показывал новый материал, и я надеюсь, что это будет длиться вечно, под влиянием этих любовных флюидов он стал писать просто охренительную музыку, — Намджун с улыбкой смотрит в сторону объекта их сплетен. — Мне жалко тебя разочаровывать, но это произойдёт в ближайшее время, нам уезжать через четыре дня, я тебя уверяю — Чимин сломается раньше, — пихает его Сокджин. — Ставлю двадцатку, что он просто наорёт на Юнги-хёна, соберёт вещи и свалит домой, — предполагает Намджун. — Поднимаю до пятидесяти и ставлю, что они будут сосаться при прощании, — говорит Сокджин. — Поддерживаю ставку хёна, и говорю, что они потрахаются снова, не сегодня, так завтра! — Хоби хлопает себя по груди. — Я сексуальное напряжение за версту чувствую! После того, как все собрались у костра и поели, Джин достал гитару из багажника машины, и начал тихо петь медленную балладу своим удивительно приятным голосом. Пение брата тут же оказало на Тэхёна усыпляющий эффект — он, уткнувшись носом в шею Чимина, засыпает, на что Чонгук, нагло подцепив его голову ладонью, аккуратно перекладывает её к себе на плечо. Чимин только ревниво фыркнул на это действие, но тут же напрягся всем телом, почувствовав, как его заворачивают в плед чьи-то руки. Ну как, чьи-то, одни вполне конкретные бледные руки-палочки одного вполне конкретного человека. — Я думаю, пора ехать домой — дети уже спать хотят, — говорит Юнги, умещаясь позади чиминовой спины. — Гук-и, отнеси Тэ в машину, а мы пока соберёмся. В машине Джин и Хосок весело подпевали какой-то попсовой певичке — Намджун тоже пытался, но его ласково попросили этого не делать. Тот не обиделся, и продолжил мычать в такт мелодии. Младшие уснули, а Юнги просто нагло уселся рядом с Чимином, непрерывно пялясь на него, неимоверно смущая и раздражая этим. — Так, всё — я больше не могу. Хоби-хён, останови машину, я выйду, иначе я за себя не отвечаю! — проорал на весь автомобиль он. — Чимин-и, через две минуты мы будем дома, а там можешь идти хоть на все четыре стороны, — ответил ему водитель. Как только машина замедляется, Чимин на ходу открывает одну из дверей и бежит в сторону дома, надеясь, что успеет закрыться в комнате, и тем самым отгородить себя от назойливого внимания, но не тут-то было, Юнги срывается следом. Проходит пару секунд, из дома слышится чиминов крик, а дальше — звон бьющегося стекла. Шокированные ребята косятся на дом, после чего Намджун испуганно смотрит на остальных и предлагает остаться на улице, на террасе, пока в доме не утихнут боевые действия. Юнги вбегает за Чимином, и, отставая от него метра на два, несётся к лестнице, после чего буквально влетает на неё. Дистанция сокращается, Юнги протягивает руку и хватает младшего за плечо, отчего оба теряют равновесие и падают на дверь шкафа. Юнги в последний момент успевает притянуть Чимина к груди и выставляет кулак, чтобы голова Чимина не влетела в стеклянную дверцу: удар получается сильный, по зеркалу идут трещины и оно осыпается, отдернув руку он, смотрит на свой кровоточащий кулак. — Юнги! — вопит Чимин, — Что ты, блять, по-твоему делаешь? — Спасаю твою пустую голову от черепно-мозговой травмы. А вот ты что делаешь, придурок, нахуя, спрашивается, было убегать?! — А кто, блять, тебя просил бежать за мной? — младший краснеет от злости. — Сколько раз я должен сказать: «Отвали от меня»? Отвали! Что ты вьёшься вокруг меня?! — он зло смотрит из-под нахмуренных бровей, и Юнги тоже вскипает: он слишком долго играет в джентльмена! — Я за тобой ухаживал, придурок! Ты сам сказал забыть ту ночь, так вот я и пытаюсь создать новые воспоминания, чтобы не клиент и проститутка, чтобы всё, как у людей: ухаживания, букетно-конфетный период, и вся такая романтическая поебень. А всё потому, что ты мне пиздец, как нравишься, у меня от тебя крыша едет, тебе и пары дней не хватит, чтобы послушать все песни, которые за все эти годы я написал о тебе. Вот, насколько я зациклен, и если я смог убедить себя, что за одну ночь люди не влюбляются, то, блять, у меня получилось сделать это снова за пару дней рядом с тобой! Я уже не мог представить, как уеду из этого дома без тебя, и что в один день я проснусь, и тебя опять не будет рядом: ты снова станешь лишь воспоминанием, и мне снова придётся писать долбанные письма вместо того, чтобы говорить их содержимое каждый день лично. Чимин весь сжимается в комок, и смотрит на него взглядом побитой собаки: — Ты дурак, да? — он опускает глаза и только замечает, что с руки старшего на пол капает кровь, и там уже образовалась приличная багровая лужа. Он хватает запястье, отчего Юнги морщится и смотрит на разбитые костяшки, в которых виднеются осколки стекла: — Какой же ты дурак, — всхлипывает Чимин и тащит пострадавшего за собой в ванную, усаживает на её край, а сам судорожно принимается рыться в ящиках. Он-таки находит аптечку, которую для них заботливо собрал Сокджин, трясущимися пальцами достает антисептик, обнаруживая на полке с косметикой пинцет, после чего включает воду, чтобы вымыть из раны стекло и смыть кровь. Чимин обработанным пинцетом аккуратно достает оставшиеся осколки из раны, льёт на порезы антисептик, а потом промакивает всё марлевой салфеткой, мажет заживляющей мазью, и, поддавшись порыву, дует на ссадины. Юнги как-то недоверчиво смотрит на него: у младшего такой страх в глазах, а по щекам катятся слёзы, но он не всхлипывает и не утирает их, будто сам и не знает, что плачет. Закончив и завязав бинт, кидает всё в раковину и сползает на пол, утыкаясь лицом в коленки. — Тебе нельзя ранить руки, ты — музыкант, ты же на фортепьяно играешь, а руки для пианиста — это самое ценное. Юнги присаживается перед ним на корточки, и, положив здоровую руку на чужое плечо, поглаживает большим пальцем его выступающие ключицы: — Минни, я люблю музыку всем сердцем, она была, есть и будет частью моей души, но делая выбор, пострадает моя рука или твоя голова, мне не нужно долго думать. Это прозвучит ужасно, но сейчас ты для меня ценнее. Ты можешь мне не верить, можешь не отвечать взаимностью, но если надежда есть, объясни, что я делаю не так? Я исправлюсь, я каким хочешь для тебя стану, ты только скажи! Чимин всхлипывает, и, задыхаясь, говорит себе в колени: — Да как ты не поймешь, что дело не в тебе, а во мне, — он начал горестно смеяться, — такая ужасно тривиальная фраза, но это так. Даже, закрыв глаза на то, кем я являюсь, ты хоть раз думал о том, как это будет выглядеть со стороны? Корейский рэпер и его личная проститутка, ведь я не брошу, не махну на всё рукой и не уеду с тобой в закат, это не ебаная «Красотка» с хэппи эндом. Я по уши в этом дерьме, Юнги-хён, ты себе хотя бы представляешь, сколько человек меня имело за последние три года? Вообрази, что мы вместе: рано или поздно мы встретим одного из моих клиентов и он узнает во мне одну из своих подстилок — как ты будешь при этом себя чувствовать? — Мне плевать, Минни! — Юнги поднимает его заплаканное лицо и смотрит в глаза. — Уходи, я сделаю всё, чтобы у тебя был ёбаный хэппи энд, только пойдём со мной! Чимин горько вздыхает: — Не могу, всё намного сложнее, и я намного глубже в этом, чем ты думаешь. — Так расскажи! — Юнги смотрит с мольбой, но читает самое страшное в ответном взгляде, а Чимин лишь качает головой и подтверждает худшие опасения словами: — Нет, на все твои вопросы, нет, — у старшего опустились руки, и в глазах нестерпимо щиплет. Вдруг к его губам прикасаются чужие, тёплые, мягкие губы, о которых он так долго мечтал. — Ещё одна ночь, хорошо? Не для тебя, а для меня, я знаю, я ужасный человек, потому что прошу тебя об этом, но пожалуйста, я хочу хотя бы ещё одну ночь с тобой, — Юнги сдался в ту же секунду. Он запускает пальцы в мягкие серебряные волосы, страстно целует, так, как будто без этих губ не проживёт и минуты. Притянув младшего к себе, он со всей нежностью, всей страстью показывает, как сильно нуждается, как просит выбрать его, умоляет остаться. И Чимин отвечает. Не менее пылко, он говорит своими касаниями, своими ртом и горячим дыханием, что не может, и что прощается. Всё, что между ними сейчас — это огромная боль. Она у каждого разная, но у обоих одинаково нестерпимая, и каждый поцелуй — как попытка забрать её у другого: каждый хочет спасти, но не себя. Юнги сцеловывает солёные дорожки и шепчет: — Нужен, так нужен, — не замечая, что слёзы на щеках младшего смешались с его собственными.

***

Юнги гладит хрупкую спину: Чимин уснул почти сразу, эмоционально и физически он был вымотан, да и Юнги тоже из последних сил боролся с желанием притянуть его, зарыться носом в волосы и провалиться в сон. Но на это нет времени — он в последний раз целует острое плечо, поправляет одеяла, натягивает штаны и спускается на террасу: там, завернутые в пледы ребята, тихонько играют в карты и переговариваются между собой: — Джин-хён, Тэхён, разговор есть. Он взглядом просит всех остальных уйти: Гук порывается остаться с Тэхеном, но тот отправляет его подождать в комнату. — В чём дело? — интересуется Джин — откровенно говоря, очень хочет спать, но, судя по взмыленному Юнги, хотеть не вредно. — А сам как думаешь? Чимин, вот в чём дело! Я уже понял, что у него обострённое чувство самопожертвования, несложно заметить, как он сильно любит заниматься самокопанием, а потом и самобичеванием вдогонку! — Не хотелось бы говорить плохо о близком человеке за его спиной, — хмыкает старший. — Но ты прав. — По этой причине я прошу у вас помощи, я не знаю, что творится в его голове, и рассказывать это мне он явно не собирается, а я, блять, не экстрасенс! Этот сверхразум решил опять меня оттолкнуть со словами: «Дело не в тебе, а во мне», и попытаться дать по тапкам, но не в этот раз, я уже слишком сильно влип, чтобы позволить ему уйти, так что я собираюсь играть грязно, и пусть он хоть до конца жизни потом дуется, но сейчас я решу все его проблемы, и вы мне в этом поможете. Так что, господа, колитесь, что там такого в жизни Чимина, отчего он не может быть счастливым. — Шесть килограммов мандаринов, хён! — младший из братьев закидывает ногу на ногу, а Джин, приподняв одну бровь, вопросительно смотрит на него: — Эм, Тэхён-а, ты уверен? — Шесть килограммов, — отрезает тот. — Какие шесть килограммов? — не понимает Юнги. — Мандаринов, хён! — Юнги, я знаю Чимина с детства, и мы очень близки, но все внутренние переживания, тайны и секреты он рассказывал своему лучшему другу, так что, если ты хочешь, чтобы ТэТэ открыл тебе кладезь информации, тебе нужно заплатить за это, и цена: шесть килограммов мандаринов, — Юнги переводит вопросительный взгляд с одного на второго, пытаясь понять, шутят они или нет, но потом смотрит на Тэхёна, и, подскочив, несётся в дом, чтобы надеть футболку, взять кошелёк и ключи от машины. Как только слышится удаляющийся шорох колес авто, Джин поворачивается к брату: — Зачем ты его спровадил? — Ну, во-первых: я не очень уверен, имеем ли мы право выдавать Чимина, и мне нужно было время, чтобы обсудить это с тобой, ну, а во-вторых: Гук-и любит мандарины, — пожимает он плечами. — Я честно не знаю, Тэ, я хочу, чтобы наш Чимин-и был счастлив, но рассказывать его историю за него — это нечестно. — А забить на себя с его стороны, это честно, хён? Он заботится обо мне столько, сколько я себя помню, и сейчас о нём позабочусь я, — Сокджин решает не спорить, он сам на стороне Юнги и считает, что всё становится намного проще, когда делишься своими проблемами. Чимину уже давно нужно научиться принимать помощь. Он поднимается с кресла и идёт на кухню, заваривать им чай, по пути закутывая брата ещё в один плед, и, по возвращению Юнги с пакетом, полным оранжевой взятки, они втроём садятся за стол переговоров: — Что именно тебя интересует? — отпивая чай, спрашивает Тэхён. — Да всё! Почему, несмотря на то, что я признался ему в чувствах, он всё равно решил их не принимать, почему не отвечал на письма, и что такого в его биографии, что он ставит на себе крест? — Ну, это надолго, хён. Чимин-и очень хороший, хотя я всегда удивлялся, как со всеми обстоятельствами ему удаётся оставаться таким же добрым и ласковым. Мы познакомились, когда нам с Чимином было по пять лет, наши с Джин-хёном родители развелись, и мама переехала, а семья Пак стала нашими соседями, и мама Чимина… хм, в общем, она тоже проститутка. Чимина она никогда не любила и, наверное, весь наш дом слышал, как она сотню раз кричала, что хотела сделать аборт, но ей не разрешили. Чимин, кстати, не говорил на корейском — она всегда говорила с ним на голландском, это мы с Джином научили его. Его мать — этническая кореянка, но с детства жила в Нидерландах — кто его отец, мне кажется, она и сама не в курсе: побои, крики, скандалы — это малая часть её «материнского инстинкта». Примерно лет в 12, она окончательно забила на сына, могла приходить раз в месяц или в два. Дом у нас не с самыми благополучными семьями, но народ там отзывчивый, поэтому кто как мог помогал ему, а большую часть времени он проводил у нас. Мама даже хотела обратиться в органы социальной опеки, но Чимин умолял её не делать этого, мой мозг никогда не сможет понять, почему он всегда так защищал свою мать. В то время я уже начинал плохо видеть, поэтому старался не ходить один, мне нужно было в музыкальный магазин, Чимин предложил сходить со мной, если я зайду потом с ним в одно место. Это оказался тот самый бордель, в котором работала его мать: он тогда сознался, что каждый день искал её, и вот, нашёл. В общем, он закатил знатную истерику, пытаясь позвать её, нас отвели к боссу, который очень удивился, услышав рассказ Чимина. После этого, жизнь у него наладилась — мать, конечно, не вернулась, но к нему стала приходить женщина, которая убирала и готовила, да и хозяин борделя давал ему деньги и нанимал репетиторов. А пару лет спустя, Чимин пришёл ко мне весь заплаканный, и пару часов не мог успокоиться. Босс рассказал, что его мать уже не в состоянии обслуживать клиентов, она плотно сидит на наркотиках и живет в самом борделе, и что обеспечивать и Чимина, и его мать, выходит в копеечку, поэтому ему нужно, чтобы хоть кто-то отрабатывал эти вложения. Так он и узнал, что рано или поздно ему придётся пойти по её стопам: шеф их, конечно, урод редкостный, но честно посчитал сумму, которую тому нужно отработать. А потом… Наша мама нас бросила. Я был несовершеннолетним, нужны были деньги, и Джин-хён решил идти работать в то же место: часть денег он забирал, а другой частью покрывал чиминов долг. В то время было очень сложно: Чимин презирал себя из-за того, что втянул Джина, я ненавидел себя из-за того, что беспомощен, Джин-хён ломался на новой работе… Не знаю, как мы всё это пережили, но в какой-то момент Чимин как будто принял свою участь. Он стал, как и раньше, веселым и улыбчивым, он утешал меня и говорил, что ему даже интересно, стал ходить в бордель чаще, с энтузиазмом рассказывал о новых впечатлениях, а потом ему исполнилось восемнадцать и появился ты, — Тэхён потянулся к кружке, и, сделав пару глотков, продолжил, — я помню, мы тогда целый день просидели на балконе, свесив ноги, и он не останавливаясь рассказывал о тебе: Юнги-хён то, Юнги-хён это. В день, когда ты прислал первое письмо, он чуть не проломил пол, прыгая от радости. Он читал эти письма и мне, и хёну, и сто раз перед сном перечитывал их: даже новая работа его не угнетала, он научился отвлекаться, и твои письма очень в этом помогали. Когда вы дебютировали, Чимин разве что собакам не дал послушать ваши треки, у него был план расплатиться с борделем, и ответить тебе… — плечи Тэхёна стали опускаться, он задумался не знает, как продолжить, брат берёт его руку, утешающе сжимая ее. — А дальше случилось страшное, — продолжает уже Джин. — Его купил клиент, изрядно подвыпивший, оплатил всю ночь. В общем, он привязал Чимина к кровати, и заткнул рот тряпкой, этот урод насиловал его несколько часов, избивал с такой яростью, что сломал ему нос и челюсть — Чимину еле спасли глаз тогда. Спина была изрезана ножницами, охрана не слышала никаких посторонних звуков, поэтому не вмешалась, а под конец своего времени клиент включил воду в душе и сказав, что парень там, просто ушёл. Чимина нашли только через час — он был без сознания. На восстановление ушло несколько месяцев, вот только физически он поправился, а морально — нет. Ещё когда он лежал в больнице, я принёс его ноутбук и показал, что за это время пришло аж шесть писем от тебя, он их открыл, и, не читая, удалил. За те месяцы, что он провел в больнице, к сумме его долга прибавились его больничные счета, а ещё через полгода его мать загремела в лечебницу, с передозировкой, её отправили на принудительное лечение, но как только она вернулась, случился рецидив, и её уже не спасли. В копилку упали ещё и счета за её лечение, и за похороны. Чимин все эти новости принимал, как само собой разумеющиеся, он не проронил и слезы на похоронах, спокойно смирился с тем, что из борделя он теперь не уйдет. Когда я увидел тебя тогда в аэропорту, я готов был умолять, чтобы ты поехал со мной, я надеялся, что хоть ты сможешь пробить эту стеклянную оболочку вокруг него — у нас год был как будто манекен, который живёт жизнью Чимина, улыбается, ест, всё такой же, как и раньше, но вот в глазах — абсолютная пустота. И я был прав насчёт тебя, — горестно улыбается Сокджин. — Какая сумма долга? — хрипло спрашивает Юнги, он с трудом глотает ком в горле. — Около полутора миллиона, — оглашает ему Тэхён. — Сидите здесь, сейчас вернусь, — он уходит в дом, и через несколько минут возвращается с Намджуном и Хосоком, ну и, конечно, с Чонгуком, которого он не звал, но ругать младшего не стал. — Сокджин-хён, теперь то же самое, но вкратце, чтобы все были в курсе дела. Тот послушно пересказывает историю, от которой остальные присутствующие становятся мрачнее тучи. — У меня сейчас нет такой суммы в открытом доступе, почти всё вложено в недвижимость или в активы, — прикидывая что-то в уме, говорит Юнги. — Я постараюсь вывести всё, что смогу в ближайшее время, но это будет примерно около половины суммы, на остальное нужно время! — Я только недавно продал три трека, и у меня есть немного отложенных, — говорит Хосок. — Джун, у тебя же тоже что-то свободное есть. Намджун утвердительно кивает головой: — Думаю собрать эту сумму не проблема, проблема — её перевести из банка в банк, и аргументировать это, плюс, придётся заплатить нефиговые налоги — это займёт много времени. Для этого нам всем нужно в Корею, но тут опять проблема в моих документах. — Ты можешь улететь по временным, ну, а запись немного отложим. Я не дам Чимину снова вернуться в бордель, — Юнги зло сжимает кулак. — И тебе, Джин-хён, тоже. — О нет, Юнги, я не принцесса, которую нужно спасать, мне нравится моя жизнь, это уже не бордель, я занимаюсь сексом на камеру, свечу своим красивым лицом, и не только, — хихикает себе под нос от глупой шутки и продолжает: — я получаю хорошие деньги за это, тем более, сейчас идут переговоры о моём дебюте на большом экране. У нас тоже есть немного отложенных денег, так что я проверю счёт и скажу сумму. Но есть одно но, Юнги, — тот вопросительно смотрит. — Чимин никогда на это не согласится! — А я его спрашивать не буду, могу нанять бухгалтера, пусть посчитает, сколько прибыли мне принесли песни, которые я написал из-за своих чувств, пусть считает это дивидендами. Хоби расплывается в улыбке и хлопает старшего по спине: — Мужик! Я пошёл покупать билеты на ближайшее время, Намджун, на тебе менеджер и компания, Чонгук-и, дуй собирать чемоданы. Ну, а ты, Юнги-хён, иди, буди свою любовь и объясняй весь план. Все расходятся по своим делам, Чонгук забирает Тэхена и мандарины, и отправляется выполнять поручения. Через несколько минут весь дом сотрясается от крика Чимина, они спорят примерно час, и так как межкомнатные перегородки в доме тонкие, по прошествии этого времени Сокджин не выдерживает и идёт на помощь Юнги. Тэхён следует за братом, и в итоге в маленькой спальне Чимин пытается спорить с уже шестью оппонентами, после чего сдаётся и соглашается. — Ну всё, ребят, записываем альбом мы в Сеуле, — Джун читает всем вслух смс от продюсера. — Вылетаем завтра в десять вечера, — добавляет Хосок. — Тогда, всем спокойной ночи. Джун и Хоби забирают старшего хёна к себе в комнату, а Тэхён, поняв, что завтра уедет его Чонгук, повисает на нем пандой и отказывается отпускать, на что тот вздыхает и уносит свою поклажу спать. Юнги утягивает Чимина в объятия, и укрывает одеялом. Тот молча целует его в грудь, там, где находится сердце, и закрывает глаза: он не верит, что теперь начнётся другая история его жизни.