Так цветет миндаль

***

Юнги с детства любит миндаль. Говорят, что по тому фрукту или ягоде, которая тебе нравится больше всех, можно найти свою родственную душу — тебя потянет к этому человеку, как к кому-то давно знакомому. Казалось бы, это ведь замечательно, ты можешь найти своего соулмейта и жить счастливо до конца своих дней. Однако, если соулмейт взаимностью не отвечает, наступает такое состояние, или, скорее, заболевание, как ханахаки — цветы того растения, которое символизирует любовь к родственной душе, начинают прорастать в лёгких, медленно цветут внутри тела, расцветают и, в конечном итоге, когда организм больше не может терпеть эту пытку, человек умирает. Тогда другой соулмейт освобождается от связи. В мире давным давно практически всем с рождения делают операцию, которая подавляет связь соулмейтов, именно поэтому Юнги и не стали её делать — нет смысла, ведь вероятность найти своего соулмейта в современном мире у него практически равна нулю из-за того, что все вокруг давно освободились от этой связи душ. Об этом Юнги узнал в больнице, когда в его карте не нашли запись о том, что у него сделана эта операция, а под левой ключицей не было шрамика в сантиметр длиной, который есть у всех, кто эту процедуру перенёс ещё в двухмесячном возрасте. — Вам придётся сделать эту операцию сейчас, если вы хотите остаться в живых, конечно, — будничным тоном проговорил доктор, листая карту Юнги, пока тот, лёжа на кушетке в приёмной терапевта и медленно приходя в себя после какого-то укола, пытался понять, что ему только что сказали. — Что значит — остаться в живых? — шепотом спрашивает Юнги, чтобы не напрягать голосовые связки, которые и так горели от каждого вздоха. — Это значит, что только операция позволит вам избавиться от связи с соулмейтом и жить как и все нормальные люди, — с ноткой недовольства в голосе отвечал доктор, — не впадая в зависимость от своей родственной души, которую вы, я полагаю, умудрились-таки найти в нашем уже давно цивилизованном обществе! — И всё? После операции всё вернётся в норму? — прохрипел Юнги. — Ну… нет. Я должен предупредить о побочных явлениях, хотя ради вашей же пользы не хотел бы этого делать. Было бы намного лучше, если бы вы просто согласились на операцию, не задумываясь об этом. — Что за явления? — Операция болезненна как в детском возрасте, так и во взрослом, однако, если детский мозг не запоминает эту боль, то ваша память наоборот — запомнит всё. Более того, организм взрослого человека устроен так, что эту боль мозг свяжет с чувством любви, так что, после операции вы больше не сможете испытывать чувство влюблённости к кому бы то ни было, оно будет приносить вам боль, сравнимую с ударом ножом в сердце. — Доктор тяжело вздохнул и с громким хлопком закрыл медицинскую карту. — Те немногие, кто перенесли операцию, будучи взрослыми, стали впоследствии очень замкнутыми, и в конечном счёте закрылись от мира, чтобы не испытывать боли. Бывали и случаи суицида, я не могу не сказать об этом. Однако, у нас есть психологи, психотерапевты, мы поможем вам, у вас всё будет хорошо, не волнуйтесь. Сейчас есть современные обезболивающие препараты, да и… — Нет. Юнги открыл глаза, которые до этого, пока он слушал доктора, были плотно зажмурены. Он не мог вообразить, что в один момент его жизнь так круто изменилась. Операция, побочные эффекты, обезболивающее, суициды… То есть он, фактически, станет инвалидом, который при малейшей неконтролируемой влюблённости будет вынужден пить анальгетики, чтобы не сдохнуть? Нет уж, он на это не согласен. Но и перспектива умереть от ханахаки тоже была не самой радужной. — Есть ещё какие-то варианты? — Есть, но маловероятно, что это поможет, — ответил доктор. — Если ваш соулмейт вас примет, то возможно, и я не говорю точно, а именно возможно, рост цветов прекратится, и тогда вам останется только дождаться, когда они выйдут из вас полностью, после чего пройдёт ещё полгода, когда заживут внутренние повреждения, и всё вернется в норму. На моей практике был только один такой случай. Операция, я считаю, более надежный способ. — И сколько у меня времени? — безразличным тоном спросил Мин. — Месяц, не больше. Видимо, это началось уже давно, раз вы уже отхаркиваете цветы, эта стадия обычно длится месяц. Затем, от их постоянно растущего количества вам просто нечем будет дышать. Вы задохнетёсь. Вероятно, захлебнётесь, простите, в собственной крови, потому что ветки разорвут глотку и трахею. Это страшная смерть, поэтому, пожалуйста, соглашайтесь на операцию, это единственно верный выход, поверьте… Он был прав. По крайней мере, так думал Юнги. Но жить изгоем, принимая всю жизнь таблетки от болей в сердце, потому что он больше не сможет полюбить? Это было бы для него сравни смерти. А как же Чимин? То есть, он больше не сможет даже смотреть на него, не испытывая боли? Почему всё так… сложно? — Я пока не хочу делать операцию, — сказал Юнги, и доктор недовольно вздохнул. Юнги решил попробовать. По крайней мере, если он поймёт, что ничего не получится, он согласится на операцию. Быть мёртвым всё же хуже, чем жить с болью. — Я попробую добиться признания соулмейта. — У вас не полу… — Я хочу попытаться! — настоял Мин, — И я сделаю это. Если не получится, тогда я сразу приеду сюда. — Хорошо, — проворчал доктор, и Юнги буквально кожей прочувствовал весь его скептицизм и неверие в это безумие. — Три недели у вас есть. Не больше. Иначе операцию будет сделать уже невозможно.

***

— Ну как ты? Чимин приехал к Мину в больницу спустя час, привез его рюкзак и куртку и, когда тот оделся, они вместе двинулись к выходу из здания. В глазах Чимина Юнги видел столько волнения, как будто он был каким-то его супер-близким другом, как будто они знакомы сто лет, а не сидят за соседними партами всего третий год. — Жить буду, не волнуйся, — усмехнулся Мин. Голос его хрипел, но уже не так сильно, как во время приступа. — Спасибо, что принёс мои вещи. — Да мне не трудно, — пожав плечами, улыбнулся Чимин, — я часто тут бываю. Ну, не в том смысле, что я часто болею, нет, просто мой друг тут работает, так что я часто захожу сюда после занятий, чтобы пообедать с ним. «А он болтливый…» — со странным теплом в душе отметил для себя Юнги. — Друг? — Ну, да. — Чимин замялся, но затем, вздохнул и смутился. — Ну, вообще-то он мне нравится. Правда, мы с ним дружим уже много лет, но недавно я понял, что он правда мне нравится, понимаешь? Это тяжело было принять, но сейчас уже как-то легче. Теперь я прихожу к нему на работу и мы вместе обедаем, но сегодня я не смогу встретиться с ним. — Почему? — спросил Юнги. Эта информация была и полезной, и неприятной, так как его план по захвату своего соулмейта теперь начинал потихоньку казаться не таким уж простым к выполнению. — Ну, я же должен проводить тебя домой? — Чимин нахмурился, как будто вопрос Юнги был для него крайне странным. — Ты слишком плохо выглядишь, чтобы я мог отпустить тебя одного. — Правда? — усмехнулся Мин. — Что, всё так плохо? — Да. Очень, — кивнул Пак. — Тогда спасибо за заботу, — смущенно потупившись пробормотал Юнги. — Извини, что из-за меня твои планы… — Нет, не волнуйся, — прервал его Пак, — мы уже виделись вчера, да и я его предупредил уже, так что всё хорошо. И Юнги решил послушаться его совета. Раз Чимин говорит не волноваться, он не будет. И во что бы то ни стало попытается завоевать сердце Чимина, да. И вообще, он же, мать вашу, Мин Юнги! Ещё не было ни разу, чтобы он проиграл! Ну, то есть, за исключением того раза, когда он просрал в шахматы одной девчонке, это было в пятом классе, кажется, он тогда даже расплакался от обиды… Но сейчас он совсем другой человек, он не тот ребёнок, который проиграл, у него всё получится! Он уверен! Но где-то на краю сознания загнанной птицей билась мысль о том, что он врёт самому себе.

***

С того дня, когда случился первый приступ, у Юнги началась новая жизнь. Сейчас от его успеха зависела его собственная жизнь, поэтому он поставил себе цель добиться Пака любой ценой. Каждый день он встречался с ним, стараясь захватить его внимание и стать для него ближе, чем кто-либо. Чтобы заменить ему всех людей в мире. Чтобы добиться его признания. Параллельно с этим он начал зачёркивать каждый день в календаре, отсчитывая ту самую точку невозврата, когда он вынужден будет согласиться на операцию. Юнги не сказал Чимину, что у него за болезнь, а тот был слишком тактичным, чтобы расспрашивать его о таких вещах. Самому Паку операцию сделали в младенчестве, Юнги отчетливо заметил шрамик на его груди, когда они переодевались в раздевалке после физкультуры. Его молчанию была лишь одна причина — так у него точно не получится завоевать сердце своего соулмейта, его болезнь вызовет только жалость у него, и быть может, даже какое-то совсем робкое и слабенькое чувство, похожее на сочувствие и вину, но не настоящее чувство, не любовь. И тогда Юнги точно проиграет. И хоть каждая их встреча уже сейчас болью отдается где-то в груди, вызывая эти болезненные приступы кашля и тошноты, и заставляя лёгкие чуть ли не наружу выворачиваться, Мин старается подавлять их, и даже купил специальный сироп, который обычно назначают при простуде, чтобы усмирить кашель. Он конечно помогал, но несильно. Поэтому, когда Юнги встречается с Чимином, у того всегда глаза на мокром месте от беспокойства за нового друга, с которым он теперь видится каждую перемену. И ещё перед занятиями, и каждое занятие, и даже в кафетерий за кофе они ходят вместе. От этих встреч Юнги чувствует, как цветы начинают расти быстрее, их приходится или проглатывать, или незаметно сплёвывать в руку, после чего он их сразу прячет в карман джинсов, чтобы Пак их не видел. К концу дня в его кармане набирается штук десять мокрых от слюны, обагренных капельками крови цветков, которые он тут же сливает в туалете, когда приходит домой, после чего — два пальца в рот и рвота. Безудержная и почти безостановочная рвота с кровью, вперемежку со слезами, чтобы из него вышло ещё больше миндалевых цветков вместе с тоненькими веточками и зелёными листьями. С каждым разом цветов становится всё больше, ветки утолщаются, как и листья, и спустя неделю ему стало казаться, что больше он этого не вынесет. Невозможно каждый день переносить эту боль, она дерёт грудь изнутри и разрывает лёгкие и сердце, терпеть её больше нет сил. В такие моменты единственное, что помогает ему не сдаться и не позвонить в скорую, чтобы его госпитализировали в больницу и сделали всё необходимое, чтобы он наконец вернулся к нормальной жизни, это то, что Чимин с каждым днём становится ближе к нему. Пару дней назад они даже держались за руки и смотрели в глаза друг другу, что уже было хорошим знаком! Значит, надежда есть, а надежда умирает последней. Его надежда махала руками и прыгала от счастья, потому что, может, ему и не нужно будет никакое вмешательство врачей, он просто влюбит в себя своего же соулмейта и будет жить счастливо! Так думал Юнги, в очередной раз обнимаясь с унитазом и сблёвывая остатки розовых лепестков с кровавыми сгустками, пока вдруг не почувствовал резкое головокружение. В глазах темнеет, силы покидают тело, и пытаясь слабыми и вспотевшими руками ухватиться за край бачка или стену, он соскальзывает и, приложившись виском об пол, проваливается в темноту. В этой темноте весенним ветром по воздуху носятся цветки и лепестки миндалевого дерева, они кружатся, принимая форму то улыбки, то выражения улыбающихся глаз-полумесяцев Чимина, и это казалось бы нереальным, если бы не было таким прекрасным.

***

— Юнги, как… проходит твоё лечение? — робко спрашивает Чимин и вздыхает. Юнги знает, насколько плохо он выглядит. Оба сейчас сидят за столом в кафетерии, и Юнги, взяв маленькую ладошку Чимина в свои руки, медленно и задумчиво выводит на его запястье какие-то узоры. В зале никого кроме них нет, они прогуливают пару по истории, потому что Чимин вообще не любит этот предмет, а Юнги просто хочет провести с Чимином лишний час. Такой нужный для него час. — Всё хорошо… — уклончиво отвечает Юнги, не отрываясь от своего узора на руке Пака. Если бы этот узор мог засветиться, то, наверное, стал бы какой-нибудь каракулей, но в мыслях Мина это было:

Чимин + Юнги = ♥️

Глупо, по-детски, но сердце греет и надежда загорается внутри тихим огоньком. — Ты сильно похудел, — бормочет Пак, наблюдая за пальцами Юнги на своей руке. — Это нестрашно, потом наберу. — Я волнуюсь за тебя! — уже более эмоционально сказал Чимин. — Сходи к врачу ещё раз, он должен помочь тебе! — Чимин-а, просто не переживай так, я справлюсь, хорошо? — Юнги исподлобья почти печально смотрит на него и улыбается. Солнечный лучик упал на лицо Чимина через окно и зажёг огонёк в его глазах цвета горького шоколада. Такой же огонёк, какой сейчас тихо плавит сердце Мина изнутри. Поймав его пристальный взгляд, Чимин вдруг замер и впервые не стал его отводить. И Юнги не стал. Они пялились так друг на друга пару секунд или минут, или может быть больше, пока… Пока Чимин не перевёл взгляд на его губы. Вот он, тот самый момент… Юнги, пытаясь не упустить его, чуть дрожащими прохладными пальцами касается горячей щеки Чимина, а затем наклоняется через весь стол и накрывает его губы своими. В этот же момент боль полоснула хлыстом, разрывая на части грудную клетку, а к горлу тут же подкатил комок из сразу нескольких цветков. Они явно немаленькие, и Юнги в прямом смысле перестаёт дышать, почувствовав это. Но остановиться сейчас — значит проиграть! Только не сейчас, только не тогда, когда Чимин в его руках, и Юнги может целовать его, так горячо, неистово, постанывая в его губы то ли от боли, то ли от наслаждения. Скорее, всё-таки от боли, которую он едва может выносить сейчас. Снова перед глазами начало темнеть, сердце с силой выбивает рваный ритм в груди, и чтобы подавить это чувство вновь накатывающего страха и паники, он с силой сжимает руку Чимина в своей, другой обхватив его затылок и прижимая близко-близко к себе, так, что даже если бы Чимин и захотел, оторваться ему было бы слишком трудно. Юнги где-то читал, что если первый поцелуй длится больше тридцати секунд, то это почти 100%-ная гарантия того, что тот, с кем ты целуешься, определенно имеет ответные чувства к тебе. Стоит это проверить? 1, 2, 3, 4… — считает про себя Юнги. По два удара сердца в секунду. И боль, боль, боль… одна сплошная боль в мыслях и желание избавиться от неё. Только не проиграть, только жить, выжить и любить, всю жизнь, до самого конца. 16, 17, 18, 19… — сил не осталось, а сдерживать приступ уже практически невозможно. Он почти что давится кашлем, но умудряется держаться и лишь мычит, а по щекам уже слёзы ручьём от невыносимого огня в груди. 25, 26… — всё тело трясёт от страха. Он сейчас упадёт в обморок. Ноги ватные, в голове шум. Не проиграть. 29, 30… — последнее касание языка к языку, губ к губам, и шумное дыхание Чимина, сам Юнги давно уже не дышит. 31, 32… — глаза в глаза. Недоуменные, с поволокой желания от поцелуя у Чимина и красные от слёз, испуганные, пронизанные болью у Юнги. Понимая, что вовсю уже рыдает, Юнги срывается с места и бежит к выходу, как тогда, в тот первый день, судорожно соображая, куда спрятаться, чтобы никто не слышал того, как он избавляется от цветов, дерущих глотку. Он убежал, оставив совершенно ничего непонимающего Пака одного, с припухшими от поцелуя губами, смутой в душе и бабочками в животе от волнения. Такого с ним никогда ещё не случалось…

***

До обведенного кружочком дня X остаётся трое суток, и Юнги понимает, что проигрывает. План провалился, у него было слишком мало времени, и надо прямо сейчас идти в больницу к лечащему врачу, чтобы ему назначили операцию, чтобы наконец забыть, что такое обниматься с толчком на завтрак, обед и ужин. Вчера, когда он пытался достать цветки из горла, он наткнулся на веточку, но, потянув за неё, чтобы вытащить, он понял, что не может этого сделать — она как будто вросла в его лёгкие, и, пытаясь вытянуть её, ему казалось, что он просто вытянет эту ветку вместе с куском лёгкого, настолько сильно эта дрянь приросла к его телу. От этого стало действительно страшно. Если раньше смерть от цветов в своей груди казалась чем-то невозможным, то в тот момент она перестала быть таковой. Три дня. Всего три дня осталось, и глядя в календарь, Юнги решил дать себе это время. Он не был безумцем. Он просто понял, что безумно влюблён. Договорившись встретиться с Чимином по пути в университет, Юнги собрал свою сумку и вышел на улицу. Весна, снег давно уже растаял, повсюду распускаются цветы, и невольно Мин думает о том, что точно так же они распускаются внутри него. Глядя на цветущие повсюду деревья, в мыслях звучит только одно слово — «прекрасно». Прямо, как когда он смотрит на Чимина. — Привет, Юнги! — радостно машет рукой Пак, двигаясь навстречу. Кажется, сердце пару раз пропускает удар. — Привет, — кивает Юнги, и, пока Чимин не ожидает от него подвоха, быстро приближается к нему и целует. Коротко, мягко, но от этого сердце снова пропускает пару ударов, и это даже не больно. Приятно. — Что ты?.. — удивляется Пак, но Юнги его перебивает: — Давай не пойдём на занятия? Эта мысль пришла внезапно — бросить всё и пойти гулять по городу. Зачем тратить время на учёбу, если жить ему осталось, откровенно говоря, мало. В последние дни он думал о том, а готов ли он всё-таки к этой операции? Может, стоит просто прожить оставшееся время так, как хочется, насладиться этим временем сполна и уйти? Он пока думает об этом, но всё же надеется, что он не настолько обезумел от своей любви, чтобы умереть из-за этого. — Ты предлагаешь прогулять занятия? Сейчас? Когда на носу сессия, сегодня последнее занятие по культурологии, и куратор группы нам головы оторвёт, если мы не придём? — Чимин хмурится, видно, что идея Мина кажется ему полным бредом, и Юнги уже хотел извиниться, опустил взгляд и впялился в землю, осознавая собственную тупоголовость, когда вдруг слышит: — Да я всеми руками и ногами за!

***

— Парк аттракционов, ты серьёзно? — усмехается Чимин. — Да, давно хотел сходить, — пожал плечами Юнги и двинулся к кассе за билетами. На том же сайте, где писали о поцелуях, Юнги читал о том, что самое лучшее место для свидания, чтобы получить много положительных эмоций от совместной прогулки, это: — кино/театр — ресторан — парк аттракционов И методом исключения остался только парк, так как в кино ничего интересного не идет, театр явно не для подростков, а на ресторан нет денег. Выбрав абонемент на пять разных аттракционов, Юнги купил один билет для себя и один для Пака. — Эй, я могу и сам!.. — Идея моя, значит, мне и платить, — с ноткой удовлетворения в голосе ответил ему Юнги, оплачивая оба билета. — И ещё, давай купим сахарную вату, окей? — Тогда с меня вата! И не дожидаясь ответа, Чимин рванул к ближайшей лавке, купил две огромные сахарные ваты и тут же вернулся, по пути уже зарывшись в одну из них и пробуя. — Я сто лет не ходил в парк, уже забыл, какая она вкусная! — восхищенно мычит Чимин, и Юнги, заметив розовый кусочек ваты на его носу, аккуратно ухватил его пальцами и отправил в рот, смакуя карамельный вкус. Он ел вату из магазина с месяц назад, но почему-то с кончика носа Чимина она казалась в миллион раз вкуснее.

***

Один день остался до точки невозврата. Дышать почти невозможно, каждый вдох — как последний, голос сипит и сердце колотится, как будто он бежит куда-то, но нет, он сейчас в какой-то прострации. Он опоздал на занятия, потому что проспал будильник и даже звонок Чимина, и Пак отправился на занятия один. А у Юнги снова приступ, и сейчас он стоит в туалете, прислонившись спиной к холодному кафелю и запрокинув голову, чувствуя, как что-то мешает вдохнуть. Набравшись сил, он сует пальцы до самой глотки, и едва коснувшись корня языка, подавляя рвотный рефлекс, чувствует, как тонкая веточка, которую он пытался вырвать из лёгких пару дней назад, стала толще и теперь цветок на ней, который Юнги чувствует на стенке глотки, уже невозможно оторвать. Цветок щекочет горло, ветка дерёт стенки, и отчаяние захлестнуло его с такой силой, что он просто скатился по стене на пол и, уткнувшись лицом в коленки, тихо всхлипывал, пытаясь побороть боль и ненависть к самому себе. Он не смог, он слишком понадеялся на свои силы, и в итоге, пытаясь влюбить в себя Чимина, сам влюбился ещё сильнее. Он понимал, что теперь, если сделает операцию, то ему придётся колоть себе наркотики, чтобы обезболиться. Потому что разлюбить он уже не сможет. Правильно говорили доктора, что надо было делать операцию в младенчестве, сейчас бы он так не мучился. Но потерянного времени вернуть уже нельзя. Внезапно по коридору раздаются шаги, гулко отражаясь от стен, Юнги быстро поднимается с пола, подхватывает сумку и прячется в самой последней кабинке, подавляя очередной приступ кашля и тошноты. — Да, теперь могу говорить… Это Чимин. — Я был на занятии… Видимо, он говорит по телефону. Юнги вжался в дверцу кабинки и прислушался. — Послушай, я не… Нет, сегодня никак. И завтра тоже. Хо, прости, я не могу. Потому что не могу и всё! — Пауза. — Потому что ты ведёшь себя так, как будто ревнуешь, но мы даже не вместе! Ты не можешь указывать мне, когда встречаться с тобой, а когда с моими другими друзьями! От услышанного у Юнги по спине бегут мурашки, а дыхание замирает. Даже боль за грудиной как будто уменьшилась, или он просто перестал замечать и слышать что-либо, кроме голоса Пака. Значит, он говорит с тем самым другом, который ему нравится? А под ''другими друзьями'' Чимин точно подразумевает его? Точно его, ведь кроме как с Мином он больше ни с кем и не гуляет, они вдвоем почти все дни напролёт проводят вместе. — Давай пока не будем видеться, раз тебя это так не устраивает, хорошо? — Голос у Чимина дрожит, Юнги еле сдерживает себя, чтобы не выйти из своего укрытия и обнять парня. — И… на твой день рождения я не приду, извини. В этот день буду занят. Пока. Разговор кончился, Юнги расслышал, как Чимин вздохнул шумно несколько раз, выругался и затем ушёл, о чём Мина оповестило эхо его шагов в коридоре. После этого тайно подслушанного разговора внутри Юнги вдруг загорелось новое чувство. Доктор сказал, что у него есть месяц — значит, у него есть по крайней мере ещё несколько дней в запасе, пока он не умрёт. А если он успеет до этого времени влюбить в себя Чимина, то цветы сами прекратят расти, и он вылечится. Операция ему и не понадобится! Это был потрясающий, гениальный и абсолютно безумный план, на который Мин был готов пойти ради того, чтобы попытаться быть вместе с тем, кто уже давно пустил корни внутри него. Но только не в лёгких, а в сердце, в самом его центре. Наконец снаружи начали появляться первые студенты, занятие закончилось, и Юнги поспешил поскорее найти Пака. Призрачный шанс на счастливую жизнь с ним кружил голову похлеще отходняка после приступов, и, окрылённый, он чуть не вприпрыжку понёсся через длинный коридор, чтобы успеть перехватить Пака, пока он не ушел в кафетерий один. Он мог, конечно, просто позвонить, но не стал. Слишком сильно хотелось поскорее увидеть Чимина.

***

Второй день, как он должен был сделать операцию. День X, отмеченный в календаре красным, красным и был замазан, а следующие дни уже не зачёркиваются, а обводятся цветком розового цвета. Кажется, от его позитивного настроя даже приступы становятся реже, грудь почти не болит, и сердце не заходится как ненормальное от каждого упоминания имени соулмейта. Сегодня Юнги пригласил Чимина к себе. Просто написал ему сообщение: «Приходи ко мне сегодня?» И в ответ получил:

«Круто! Во сколько?»

Это было так волнительно, что он решил пропустить занятия, чтобы навести порядок в своей маленькой квартирке на восьмом этаже старой десятиэтажки. Уборка в доме заняла пару часов, за это время он всего один раз кашлянул, и на руку упал один цветочек, уже без лепестков. Хороший это знак или плохой, он не знал, но по ощущениям он мог сказать, что чувствует себя не так уж и плохо. Лучше, чем раньше. Когда через несколько часов Чимин наконец позвонил в дверь, Юнги как раз закончил мыть посуду и понёсся открывать. — Привет, — почти на выдохе пробормотал и потянулся, чтобы обнять Чимина, замершего в дверях от неожиданности. — Привет… — Я скучал. — Я… тоже? — недоуменно ответил Чимин, и наконец обнял в ответ. Юнги сразу становится легче, когда он ощущает его прохладные после улицы руки на своей пояснице. Они стоят так пару минут, для Юнги сейчас времени не существует, ничего не существует, кроме Чимина. Это чувство заставляет его сильнее ощущать свою победу. — Голодный? — спрашивает Мин. — Ага, очень, я сегодня не ел совсем, тебя же не было, а одному мне скучно. — А как же твой… друг? — Юнги знал ответ на вопрос, просто хотел ещё раз убедиться. — Давай не будем о нём. Ты меня кормить будешь или нет? — Чимин переводит всё на позитивную волну, и напряжение после вопроса Мина сразу спадает. — Ты выглядишь лучше. — Спасибо, — улыбается Юнги. «Всё благодаря тебе…» — хочется добавить, но он молчит, потому что пока рано. Они обедают приготовленными на скорую руку макаронами с сыром и какао, за окном светит солнце, но гулять никому не хочется, наоборот, они решают засесть смотреть фильмы, уплетая чипсы, которые Пак предусмотрительно купил по пути сюда. Фильм за фильмом, ужастик, мелодрама, боевик, и уже стемнело, комнату освещает только свет от телевизора, и Юнги не может перестать любоваться человеком, который украл его сердце и, даже не подозревая об этом, сейчас сидит в паре сантиметров от него и просто смотрит кино. Юнги уже полчаса, наверное, пялится на Чимина — как тот смеётся, улыбается, повторяет какие-то особенно смешные реплики и чуть не давится приготовленным Мином кофе с корицей, когда что-то особенно смешное происходит на экране. Они решили не спать сегодня и всю ночь смотреть фильмы, но Юнги, откровенно говоря, плевать на то, что мелькает яркими кадрами на экране, да и на сон тоже, ему не нужно ничего. У него сейчас в сердце любовь пускает свои корни, и это не так больно, как цветы в лёгких, нет, это приятно. Метафорические корни, конечно же. Настоящих ему и так хватает. — Ты видел? — вновь заливается смехом Пак и смотрит на Юнги. Но вдруг замолкает. Он заметил, что на него пристально смотрят чужие глаза. — Почему ты… У меня на лице что-то?.. — Нет, ничего… — едва слышно бормочет Юнги, не отрывая взгляда. — Просто ты красивый. Щёки Чимина заливает румянцем, который видно даже в свете от телевизора, воздух вокруг обоих накаляется, Чимин нервно кусает губы, и Юнги понимает что это снова тот самый момент. Сейчас он чувствует себя хорошо, лучше, чем в прошлый раз, когда он целовал его, и он может смело сказать, что вот именно сейчас — его первый настоящий поцелуй с ним. Сейчас он может чувствовать что-то другое, кроме боли и страха потерять сознание. Он чувствует волнение, жар во всём теле, трепет от того, как Чимин отвечает ему, раскрывает шире губы, углубляя поцелуй. Их губы, горячие, жаждущие, сливаются в одно целое, и уже Юнги не считает ни секунды, ни минуты, он просто сейчас. Он существует сейчас, живёт сейчас, и это так приятно — думать о чём-то кроме постоянного ожидания боли. Думать о ладонях на своих щеках, о влажном языке, ласкающем его язык и губы, ощущать, как Чимин тянется к нему, прижимается всем телом, и не выдержав его напора, Юнги заваливается назад, а Чимин сверху. Пару секунд перевести дыхание — и продолжение следует. В голове Юнги первая часть этого кино закончилась тогда, когда Чимин заметил его пристальный взгляд, а дальше — экран погас, белыми буквами на нём to be continued, и сразу же вторая часть. Только рейтинг выше, жанр сменился с драмы на мелодраму, с дружбы на любовь, и перестать об этом думать Юнги не может, даже когда, не прерывая поцелуя, Чимин затаскивает его на кровать, к спинке которой, прислонившись, они сидели полчаса назад и смотрели какую-то комедию.

***

Вспышка в темноте. Вторая. Он просыпается от острой боли в груди и едва ощущает собственное тело, оно как будто занемело, руки не слушаются, и встать почти нет сил. Во рту явно что-то инородное, и Юнги потребовалось пару секунд, чтобы понять, что это несколько веточек, тянущих свои побеги наружу, изо рта. Проглотить их не получается, и потянув за самый длинный стебель, он понимает, что и вытянуть его будет невозможно. Сморгнув пелену слёз от боли перед глазами, Юнги, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Пака, аккуратно вылез из-под его руки, обнимающей за талию, и ноги, перекинутой через его бедро, и рванул в ванную. Закрыв за собой дверь, он подбежал к зеркалу и широко открыл рот, чтобы посмотреть в отражение, и понимает, что… это конец. Стало ясно, почему он больше не отхаркивал цветы — они просто кончились, и теперь вместо цветов на тонких веточках растёт миндаль, прямо из его глотки, из лёгких, и уже ничего Юнги не может сделать, чтобы как-то остановить этот процесс. Острая боль снова прошибает тело, и вскрикнув, он склоняется над раковиной и заходится в приступе кашля. И такого сильного приступа у него ещё не было за весь этот месяц. Но самое страшное то, что он понимает — это и правда конец. Всё, он опоздал, и обратить этот процесс невозможно. Эта боль — это ветки, продирающие себе путь наружу, к свету, через его грудную клетку, они разрывают ткани трахеи, горла, он чувствует их даже под кожей на груди. Ещё чуть-чуть, и они прорвут и её. И одна единственная ясная мысль — Чимин не должен этого видеть. Не сейчас, не после их первой ночи. Но у Чимина явно другие планы. — Юнги? Это ты кричал?! — Стук за дверью приводит его в чувство как пощёчина. — Нет! — хрипит Мин. — Иди спать, я сейчас приду! — Что с тобой? — чуть не кричит Чимин. Его испуганный голос бьёт ножом по сердцу сильнее всяких корней вкупе с этими осточертевшими цветами. — Я захожу! — Нет, подожди! Дверь резко распахивается, и Чимин замирает, глядя большими, полными ужаса глазами на Юнги. — Сказал же не надо… — Юнги… — Пак прижимает руки ко рту и в немом ужасе смотрит на него. Юнги знает, насколько ужасно сейчас выглядит — мокрый и бледный, с красными от напряженного кашля глазами, и губы все в крови. Потому что ветки раздирают горло на части. Одна из них уже выглядывает из уголка рта. — Что… что это?! Юнги не отвечает. Перед глазами всё вертится и цвета медленно меркнут, тело расслабилось, как будто его парализовало, и он, как в замедленной съемке, падает на бок, ничего не видя перед собой. Но удара не чувствует.

***

Он не знает, сколько времени так лежит, на полу, и как давно Чимин зовёт его и бьёт по щекам, кричит, роняя капли своих слёз ему на лицо, но в какой-то момент Юнги вдруг чувствует, что боли нет. Её нет, его тела нет, только горло болит, но уже даже не так сильно, как раньше. — Юнги-и-и!.. — взахлеб рыдает и воет Чимин, в его глазах застыла паника, а руки, которыми он придерживает голову Мина, трясутся от страха. — Юнги, что мне делать?! Что делать? Чем помочь? — Ничем… — Голоса не слышно, выходит лишь сиплый шепот. — Ничем, просто… не уходи… В эту же секунду одна из веточек утыкается в стенку горла и рвёт ткани, Юнги кашляет, капли крови попадают на шею и щеку Чимина, но он как будто не замечает этого. Его внимание привлекло другое. — У тебя… ханахаки? Та болезнь, которой раньше болели родственные души? Кто этот человек? — Я не могу… сказать… — Ты можешь подождать минуту? — дрожащим голосом спрашивает Чимин. — Телефон в комнате, я позвоню в скорую, тебе помогут!.. — Нет, стой, не надо! — Юнги чувствует, что не может пошевелиться, поэтому просто смотрит умоляюще и мотает головой. — Не надо, не надо, не уходи, пожалуйста. Не оставляй меня одного, просто побудь со мной, мне… недолго осталось. — Что? — Ветки… Их уже не вытащить, операция… не поможет. Я уже умираю, пожалуйста, просто будь рядом со мной… — Ты с ума сошел, тебе надо в больницу, идиот! — Не успею… — Юнги!!! — Чимин-а… Юнги просто замолкает и смотрит на него. Мог бы, вцепился бы в него и не отпускал, но тело не слушается, руки не поднять. Он просто дышит едва-едва и смотрит, глаза в глаза, как тогда в кафетерии. И как пару часов назад. И снова тот самый момент. Последний момент.

***

Если бы вы могли спросить у Юнги, был ли он счастлив в тот последний момент — да, он был счастлив. Рядом с ним был человек, чувства к которому тихо томились в его сердце три года. Три года он взращивал их, три года ждал, даже не осознавая их, а месяц назад он влюбился. В тот последний момент он ни о чем не жалел. Безумие было его наркотиком, он был пьян, он не чувствовал больше той раздирающей тело боли, и, как и положено безумцам, он не осознавал реальности. В тот последний момент он вспомнил, как пару недель назад ударился головой и потерял сознание, и ему приснился сон — лепестки миндальных цветов, повинуясь порывам ветра, складывались в удивительные картинки — улыбка Чимина, глаза Чимина, и тогда это было так нереально прекрасно, что теперь казалось уж слишком реальным — вот они, те самые губы, которые такие нежные и сладкие на вкус, и те самые глаза-полумесяцы, которые заставляют его забыть обо всем на свете, и его голос — тот самый ветер, и Чимин — то самое прекрасное, что такое нереальное, ради чего он пошёл до самого конца.