Так цветет миндаль

***

Два месяца тянутся так долго, как будто два года. Чимин перестал отвечать на звонки, его номер недоступен, он не отвечал и не открывал дверь. Ни разу за все каникулы Юнги не увидел его. С того дня в парке, когда они провели по меньшей мере часа два, целуя и лаская друг друга, они больше не виделись. Распрощались на середине пути и разошлись по домам в разные стороны. С тех пор у Юнги не болело сердце, ведь он не виделся больше со своим соулмейтом. Теперь у него болела душа. Изнывала от тоски по общению, поцелуям, близости. Казалось, что они как два магнита, которые подпитывают друг друга: находясь рядом они как единое целое, но порознь им плохо. Или же, плохо только Мину? Наверное, так и есть, иначе бы Чимин давно сдался, открыл ему дверь или хотя бы ответил на звонок. Первое сентября приближалось, заставляя Юнги в предвкушении зачеркивать крестиками каждый прошедший день. Осталось две недели. Неделя. Два дня. Первое сентября уже завтра.

***

Собираясь на занятия, Юнги всё не переставал думать о Чимине. Ни на секунду из его головы не уходил образ мягких полных губ, трепетного голоса, розовых как цветки миндаля волос. Образ кружил в его голове, как в тот день, когда он потерял сознание, ударившись головой, и видел видения. Иногда он бы хотел, чтобы то безграничное чувство любви, безумная одержимость соулмейтом к нему вернулась, потому что сейчас он ощущал себя совсем пустым, ненужным, не видел смысла своего существования. Его смысл — это Чимин, но он отказался от него. Юнги знал, что это лишь временно, но не мог не думать о том, что за это лето Пак мог влюбиться в кого-нибудь еще, и тогда Юнги решил для себя, что просто пойдет и убьется. Порежет вены. Утопится. Что угодно, лишь бы просто перестать: думать, чувствовать, дышать. Перед входом в универ Юнги волнуется — они еще тогда, два месяца назад договорились встретиться первого сентября у главных ворот, в итоге, Юнги пришел, а Чимин пока нет. Мин пришел за полчаса до занятий, надеясь, что Пак придет тоже пораньше, чтобы они могли пообщаться хотя бы, поговорить. Хотя бы просто обняться, у Мина руки чесались обнять его, зудели пальцы от желания зарыться в розовые волосы и смять их, почувствовать привычную сухость прядей и запах шампуня, всегда разного. Последний раз это был кокос с шоколадом. От одного воспоминания голова закружилась. Вот бы снова почувствовать это… До начала занятий пять минут. Юнги ждет, Чимина до сих пор нет. Он никогда не опаздывает… Через пятнадцать минут Юнги не на шутку начинает паниковать. Чимин не пускал его домой, не снимал трубку, вообще никак не выходил на контакт, и теперь Мин начинает себя накручивать на тему ''с ним что-то случилось, точно случилось, иначе бы он открыл-позвонил-ответил-пришел''. Руки трясутся, но Юнги упрямо стоит перед воротами и ждет. Ждет. Ждет. Ждет. Кто-то касается его плеча. — Слава Богу, я уже думал… — И Юнги проглатывает всё, что хотел сказать. Потому что это не Чимин. Это кто-то на него похожий, но явно не он. — Ты кто? — Юнги… Голос его. Глаза тоже. Губы. Нос и высокие скулы. Однако у Чимина были розовые волосы, а у этого почти чёрные. У его Чимина не было пирсинга на губе и брови, он не носил столько колец и браслетов, и не красил глаза… так. Так черно и густо. — Привет. — Чимин? — звучит из уст Юнги как вопрос. Он не верит. — Чим… Чимин. Что с тобой? Что это такое… всё? На нем совсем не та одежда, что обычно носит Пак, и манеры не такие. Может ли человек полностью измениться за два месяца? Видимо, может. Он совсем другой. — Я скучал. Идем на занятия? — Ты опоздал, — ворчит Мин. — Знаю. Это тоже часть образа. — Какого образа? — Того, что сейчас видишь. Меня. Теперь я такой. Нравлюсь? Юнги не знает что ответить. Нравится? Наверное. Он всё равно невероятно красив, даже со всем этим пирсингом, тёмными волосами и худой как щепка. Серьезно, Чимин, видимо, всё лето вообще не ел, потому что джинсовая куртка и брюки, в которых он обычно ходит, сейчас висят на нем как мешок, а на худых запястьях красуется слишком много браслетов-цепей, кажется, что от их тяжести его кости, туго обтянутые кожей, могут сломаться. Он не должен был так поступать с собой. Зачем? — Для чего ты сделал всё это с собой?.. — шепчет Юнги, не решаясь отвести взгляд от проколотой колечком полной нижней губы. Прекрасно. И страшно. Больше прекрасно, наверное. О чём он думал? — Это часть плана, Юнги, — с улыбкой отвечает Чимин ему. Если бы он только знал, на какие жертвы пошел Пак ради всего этого… — Я хочу, чтобы мы были вместе. Значит, я сделаю всё ради этого. Это моя вина, что мы не можем быть вместе как настоящие соулмейты, так что я должен подстраиваться под тебя. Если для того, чтобы ты мог любить меня после ханахаки, мне нужно стать новым, другим человеком, я сделаю это. Ради тебя. — Чим… Юнги не хочет, чтобы Чимин видел его слёзы. Не хочет, чтобы считал его чересчур эмоциональным. Не хочет, чтобы существовали связи соулмейтов, ханахаки и вообще это лето. Этот год. Чтобы всё было как раньше, чтобы был настоящий Чимин. — Ты сейчас настоящий? — спрашивает Мин, а сам почти не чувствует землю под собой. То ли ноги ватные стали, то ли он летать научился. Не это сейчас важно. — Да. Теперь я такой. Ты полюбишь меня таким? — А что ты хочешь, чтобы я ответил? — Что прокол на моем языке тебе тоже понравится? — ухмыляется Пак, тихо хихикая. Это его настоящий смех. Хоть что-то осталось от прежнего Чимина. И тут же закололо в сердце. — Что?! Юнги отстраняется, а Чимин показывает ему язык, посередине которого блестит металлический шарик. В следующую секунду этим языком Чимин вытворяет такие вещи с губами и языком Юнги, которые прежний Чимин никогда бы, наверное, не сделал. Это не его Чимин. Но так ли плох этот новый? — Я тебя… люблю. Люблю тебя. Любым люблю, — шепчет Юнги в поцелуй, сквозь трепещущие ресницы глядя на алые, но такие осунувшиеся щеки парня. Хочется прямо сейчас пойти и накормить его чем-то мучным, чтобы было что целовать, когда касаешься губами щеки, а не чувствовать под собой кости и верхний ряд зубов. Он слишком худой, это нехорошо. — Я любым тебя люблю, но пожалуйста — давай пойдем и поедим, а? Я не могу смотреть на это. Пожалуйста. Юнги ткнул в то место, где у Чимина два месяца назад были припухлости и мягкая кожа, а сейчас красовались ''впалости'' и куча тоналки. Все свои прелести Чимин стал замазывать и искоренять. Ясный взгляд? Замазать смоки-айзом. Чувственные губы? Килограмм тоналки на них, чтобы сделать губы ниточкой. Милые щеки? Заболеть анорексией. Чудесные волосы цвета сахарной ваты с лёгкими завитками? Перекрасить в тёмно-коричневый и выпрямить. Толстовки и кофты? Сменить на джинсу и вообще — побольше тёмного. Из крайности в крайность. Вот только прежняя крайность была куда милее и выглядела дружелюбнее. Эта же крайность казалась чужой, дерзкой и злой. Сможет ли Юнги полюбить такого Чимина? Конечно сможет, потому что это Чимин. Потому что он любит его любым, пусть он бы хоть побрился наголо и сделал наколки по всему телу. А вот будет ли от его метаморфоз хоть какой-то толк? Вот это уже Вопрос с большой буквы, потому что, как сказал врач — второго приступа ханахаки Юнги не перенесет. Если и это не сработает, Мин решил действительно просто покончить со всем этим. По крайней мере, в тот момент, когда его душа покинет собственное тело, он будет благодарен за то, что у Чимина нет связи соулмейтов. Ему будет не так больно расстаться с ним, как было бы больно Юнги, если бы он не успел тогда спасти Чимина от собственной глупости.