От Волги до Дона

На следующий день Иван не ждал, что Хеннеберг придет. Во-первых, его наверняка отправят с утра снова грузить пиленый лес, или окажется, что он вчера таки заболел, несмотря на все усилия по лечению. Или наоборот – именно из-за этих усилий, пить-то он совсем не умеет. Ладно, где бы он ни был, главное, чтобы Майков его снова не зацепил, он-то, скорее всего, проспался к утру и сегодня будет в полном порядке – завтра генеральная репетиция для начальства, сегодня он своих будет гонять в три шеи. Эта мысль так зацепила Ивана, что через час он даже нашел Майкова, чтобы перекинуться с ним парой фраз и убедиться, что Хеннеберга с ним нет, и никаких допросных процедур на свежем воздухе тот больше никому не устраивает. – Нормально, нашли этого беглого, – отмахнулся Майков в ответ на вопрос. – В телеге спал, сука. А ты, я слышал, Хеннеберга вечером к себе забирал? Хоть понравилось? – Понравилось что? – тупо спросил Иван, запоздало пожалев об этом своем вопросе. – Ну, не знаю, что можно делать в библиотеке, – осклабился Майков. – А на репетициях мы с ним репетировали, помнится. Аллегорическая сцена: после победы под Сталинградом Советский Союз перехватил инициативу на фронте. Говоря проще – имеет эту Германию, как хочет. – Что?! – опешил Иван. – Ничего, – хмыкнул Майков. – Раз такое лицо, то ничего. Транспарант-то готов у тебя? – Почти… – Ну и славно. Бывай. Раздосадованный на то, что ввязался в такой разговор, на то, что как дурак, стоял и слушал похабные намеки Майкова, Иван вернулся к себе. Вообще не надо было с ним разговаривать, Антипин же предупреждал – не связывайся. Пройти надо было мимо, убедиться, что все в порядке и уходить. Хорошо еще, до Ивана не сразу дошло, что за «аллегорические сцены» описывал тот, а то бы не удержался и врезал по морде. Тогда и самому под арест и Хеннебергу бы мало не показалось, Майков бы его в покое после такого не оставил. Истомин расстелил на полу полотно ткани, где надо было нарисовать советского солдата-победителя и как раз раздумывал над тем, как это сделать без художника, как пришел Хеннеберг. Он был без шапки, но шарф, которым он заматывал лицо и воротник шинели заиндевели – значит, работал на морозе. – О, – Иван обрадовано поднялся с колен. – Я думал, не придешь уже. Заходи давай. Замерз? – Рисовать надо, – сказал Хеннеберг. – Я помню. Видел герр комендант… сказал, он пустил сюда. – Антипин отправил тебя сюда, – перевел сам для себя Иван. – После того, как ты ему напомнил. Обедал? – Ja… – неуверенно кивнул Вальтер. – Но давно. Утром. – Ясно. Кормили вас на участке, но ты все равно голодный. Ну, так я тебя ждал. Садись, перекусим, а потом будем творить. Нас ждут великие дела. Вальтер наверняка не понимал половины сказанного, но улыбался на его слова, и Иван болтал не умолкая. – Будем рисовать воина-победителя. Можно было бы с натуры, да каски нет. Я подобрал несколько фотографий, надо бы теперь это как-то художественно изобразить полтора на два метра. Ферштейн? – Nein, – снова улыбнулся Вальтер. – Но я буду делать. Как скажешь. – Золото, а не помощник, – фыркнул Иван. – Ешь. Я специально принес и на тебя тоже, обещал же второй паек выдавать. Потом они долго крутили выбранные Иваном фотографии, пока не придумали разметить самую подходящую по клеточкам и нарисовать только контур – в профиль. При таком выборе краски и их умениях, это был самый простой выход. Через пару часов Иван выпрямился и, поглядывая на полураздетого Хеннеберга (форму тому было жалко, поэтому китель он снял, а у нижней рубашки закатал рукава, и все равно перемазался в краске), сказал: – У меня для тебя есть подарок. – Что? – Подарок. Не понимаешь это слово? Ну да, откуда бы. Как это… Гешенк. Смотри, ты говорил, кофе любишь, давно не пил. Это годится? И Иван, прекрасно зная ответ, поставил на стол жестяную баночку с нерусскими буквами. Трофейный кофе, отобранный, очевидно, у кого-то из пленных, он выменял у одного из охранников на три пачки сигарет. – О… – только сказал Хеннеберг и тоже встал. – Ты говорил, вы с матерью по утрам пили кофе. – И с сездра, – кивнул Вальтер, бережно беря в руки коробочку. Открыл, понюхал и улыбнулся. – Сварить сможешь сам? Вон там кружка большая есть, годится? – Да. Годится. Иван придвинул стул поближе и сел, глядя на то, как Хеннеберг возится с кофе. Несколько тревожило его, что тот по-прежнему работает только одной рукой, а вторая, похоже, еще и болеть стала сильнее. Иначе бы Вальтер не морщился при каждом неосторожном движении. Ладно, он ему не нянька, и так уже… вчера он явно перебрал с заботой о ближнем. Вальтер, держа кружку толстой меховой рукавицей, разлил темную жидкость по двум стаканам. – Мм… – сказал он, втягивая воздух. – Как… дома. Спасибо. Много спасибо. – Так не говорят, – хмыкнул Истомин. Ему было приятно, и он не пытался это скрыть. Он кинул в стакан несколько кусочков колотого сахара, и теперь медленно пил, слушая рассказ Хеннеберга, как давно тот не пил настоящего кофе, что на фронте все чаще давали какой-то эрзац-кофе, Вальтер так и не смог объяснить – из чего. Потом они вернулись к «воину-победителю». Иван и Вальтер сидели на нижней ступеньке стремянки, стоявшей у стены. Здесь, в закутке за небольшой сценой, было полутемно и пыльно, зато здесь можно было отдохнуть, не попадаясь никому на глаза. Все утро они спешно доделывали транспарант и стилизованный портрет воина, а потом еще больше часа вешали их в зале. А с Ивановой хромотой только по стремянкам скакать. Хеннеберг тоже был с утра какой-то вялый, то ли не выспался, то ли все-таки собирался заболеть, и помощник из него был так себе, хоть он и старался. Сейчас же оба, не сговариваясь, сели отдыхать – и ни один не пошел смотреть на, собственно, генеральную репетицию. Учитывая, что она проходила перед каким-то приехавшим из района начальством, репетиция эта была чуть ли не важнее, чем сам будущий праздничный концерт. А слышно им было и отсюда хорошо, как раз сейчас выступал аккордеонист-виртуоз, Иван не помнил его имени, но играл он прекрасно. – Сейчас был хор, – тихо сказал Хеннеберг. – Был? В смысле, будет хор? – Да. Будет. – У меня свой хор есть, – буркнул Иван. – Вальтер, этот новый солист их, он, может, хороший парень, но по сравнению с тобой – никакой. Плохо поет. Ты лучше. – Danke… – пробормотал Хеннеберг. – Но я не пою. Больше нет. И никогда. Для него – никогда. – А для меня? Хеннеберг промолчал, только глаза прикрыл. Потом со вздохом сказал: – Ты другой. На сцене в это время раздались жидкие хлопки, потом послышался топот ног и скрип убираемых стульев. К показательному выступлению готовился хор. При первых звуках такой знакомой мелодии, Иван дернул Хеннеберга за рукав. – Спой «Дон». Прямо сейчас? Для меня, не хочу его слушать, хочу тебя. Ну? Музыка есть. – Как?! – прошипел Вальтер. – Услышит. – Никто не услышит, им там хор слышнее, чем нас. Ну, давай. Пожалуйста. Хеннеберг встал и коротко оглянулся, словно ожидал увидеть еще кого-то, потом, не садясь обратно, несколько секунд шевелил губами, пытаясь поймать нужное место, и с последней строчки куплета вступил. Иван слушал его, не отрываясь. Музыка из-за стены, глухие голоса, и его солист здесь: все сплеталось в одно, и заставляло колотиться сердце. Он тоже встал, хотелось быть рядом, смотреть в глаза. На этот раз Вальтер текст не забывал и четко выговаривая, пропевал чужие, непонятные, заученные слова. Потом замолчал, переводя дыхание. Музыка и пение хора тоже закончились, снова слышались хлопки, но никто не расходился, в репертуаре у майковского хора было еще три песни. Иван хотел было попросить и Хеннеберга петь еще, но вид у того был такой уставший, что Истомин просто подошел и обнял его сзади за плечи. Просто так, не знал он, как иначе выразить свою благодарность. Хеннеберг вздохнул и замер, но не напряженно и еле сдерживаясь, а напротив, словно боялся спугнуть лишним движением. Аккордеон снова заиграл, на этот раз вступление к следующей песне, но Иван почти не слушал. Он опустил руки ниже, ему на талию, так было удобнее стоять, и притянул Хеннеберга ближе к себе, прижимаясь всем телом. Сердце начало биться сильнее, разгоняя кровь, в паху снова потеплело, но сейчас это его не слишком заботило. Если Вальтеру что-то не понравится, он просто отойдет, его же никто всерьез не держит. Но тот не отходил, стоял, даже чуть откинул голову назад – затылком на плечо Ивану. А потом тихо запел, подпевая хору. На этот раз почти не слышно, вполголоса, зато так близко, что Иван чувствовал его дыхание на своей щеке. Он задохнулся от нахлынувших чувств, это было что-то странное, неопределимое, но он снова поймал ту волну общности и нераздельности, которую уже чувствовал два дня назад. Как будто Хеннеберг его лучший, давний друг, или брат, или частица его самого, как отражение в зеркале. Иван, уже не очень соображая, что делает, задрал на немце куртку и рубашку и сунул руки под них, чтобы прикоснуться к коже. Вальтер был обжигающе горячий, и Иван замер на мгновение, ожидая, что тот дернется, отстраняясь, или закаменеет, готовый покорно терпеть все, что угодно, но ничего этого не произошло. Хеннеберг только сбился на миг, но тут же продолжил петь, его глухой негромкий голос заполнял собой все сознание Ивана. За рекой широкой, Так же одиноко Дуб стоит высокий. Песня, которую так часто пела его мать, звучала совсем иначе – акцент Хеннеберга сильно менял слова, но тоска звучала и в его голосе. Иван прижал его к себе сильнее, гладя по груди и животу. Вальтер совсем откинулся назад, почти не держась на ногах и в этом было столько доверия, что у Ивана совсем отказало чувство рассудка. Как бы мне, рябине… Он уже почти держал его – обхватив рукой поперек груди, под руки, как раненого. Левой рукой же уже без каких-либо раздумий гладил по втянутому животу, забирался под пояс штанов, там было совсем горячо, и под пальцами пружинили жесткие волосы. Тесно прижавшись бедрами, Иван толкался вперед, уже не сомневаясь, что Хеннеберг все заметил и понял. Пусть. Главное – он не против, не как с Майковым. Имеет эту Германию, как хочет…Репетировали… и как он стоял на коленях, расстегивая ему штаны…если бы не остановил… ближе, ближе… только бы он не замолчал. Иван судорожно выдохнул и прижался взмокшим лбом к затылку Хеннеберга. Тот что-то пробормотал, еле слышно. – Что? – Нeiß… жарко. Иван развернул его, посмотрел на пылающее каким-то совершенно нездоровым румянцем лицо, прижался губами ко лбу – так его мама всегда проверяла, не болен ли он. Хеннеберг пылал. Значит, ему не показалось… а он, дурак, и внимания не обратил. – Ты горишь весь, – сказал Истомин. – Простыл все-таки? Давай-ка в медпункт, а я найду Анну Васильевну. – Нет, – пробормотал Вальтер, и то ли сполз со стремянки, то ли сел на нее. – Что нет? Помереть решил? – Нет, не простыл. Вот. Он поднял руку, на которую была намотана грязная марлевая повязка и Иван увидел, какими темными стали кончики его пальцев и казалось, даже уловил тошнотворный, сладковатый запах. – Твою мать! – выругался он. – И ты молчал весь день! Он схватил Хеннеберга за шиворот, поднимая на ноги, потом подхватил под руку, кое-как подобрал трость и потащил из-за сцены. Анна Васильевна зашла к нему в библиотеку сама – словно поняла все терзания Ивана, который с одной стороны места себе не находил, а с другой – никак не мог это показать и сидеть, ждать в лазарете. – Все в порядке? – с деланным равнодушием поинтересовался Истомин. Она присела на стул, посмотрела на него сверху вниз. – Ваня, ну кого ты тут пытаешься обмануть? Ты переживаешь за парнишку, и это совершенно нормально. Мы тут все разучились за кого-либо переживать, свое бы выдержать. А ты просто более сохранный человек. Рану я вскрыла, почистила, как смогла. Жить он будет, и даже шансы сохранить руку есть. Не слишком большие, но есть. Нужно подождать, завтра будет видно. Сейчас я оставила его в лазарете, дала лекарство, он спит. Истощен, конечно, как многие здесь, но зато молодой, должен поправиться быстро. Хорошо бы сегодня ночью за ним присмотреть, была бы у меня здесь медсестра, я бы ее оставила… – А вы? – брякнул Иван. – А я, Ваня, из-за этой комиссии из района вторые сутки на ногах, не смогу. Был бы свой… а с ним – не могу. – Я могу присмотреть, – хмуро сказал Истомин. – Я ночую все равно иногда здесь, в библиотеке, когда в барак уже поздно идти. Хоть и запрещено, но никто пока не возражал. Если вы мне ключ оставите, я зайду туда ночью. Гляну… что и как. – Хорошо, – она словно этого и ожидала, совсем не удивилась. – Ключ я оставлю у Антипина, возьмешь там. Если будет жар, это ничего. Посмотри ночью на руку его, если краснота выше локтя пойдет, разбуди меня, хорошо? Но только в этом случае. Он в первой же палате, во вторую не ходи, она инфекционная, там у меня двое еще лежат. День и вечер тянулись невозможно, начлага затеял еще что-то вроде торжественного ужина, на котором тоже пришлось сидеть. Зато Иван незаметно забрал с общего стола плитку американского шоколада – их было довольно много, и он рассудил, что раз сам не ест, то имеет право на одну. Разошлись все поздно, и только тогда Истомин смог взять, наконец, ключ, и пойти в лагерный лазарет. Это была деревянная пристройка к «дому культуры», с отдельным входом. Коридор, направо и налево две комнаты с койками, в самом коридоре железные шкафы и ящики, а дальше – перевязочная, она же операционная, и кабинет Анны Васильевны. В коридоре было темно, только сквозь окна светила луна. Иван не стал зажигать свет, у него с собой был керосиновый фонарик, но и его он запалил с осторожностью – незачем охране знать, что он здесь, и прикрутил фитиль. «Инфекционная» палата была чуть дальше и он зашел в ближайшую. Хеннеберг лежал на одной из трех коек, остальные были пусты. Истомин задернул белые ситцевые занавески и чуть прибавил света, поставив лампу рядом с кроватью. Вальтер не проснулся. Он лежал, разметавшись на постели, мокрые волосы слиплись на лбу, рука со свежей повязкой свешивалась с кровати вниз. На его белье, там, где оно касалось тела, проступили влажные темные пятна, хотя в комнате было совсем не жарко. Иван потрогал его лоб, вздохнул, потом посмотрел на руку. Красные пятна отчетливо виднелись выше кисти, но до локтя еще не дошли. Кожа там была горячая и словно припухшая. Он придвинул стул и сел. Разумеется, никуда уходить до утра он не собирался, мало ли что может случиться. Хеннеберг иногда резко поворачивался и что-то бормотал по-немецки во сне, один раз открыл глаза, посмотрел на Ивана, как на чужого, потом прошептал: – Wasser… Иван принес воды в кружке и на этот раз Вальтер его уже узнал, на губах появилось подобие улыбки. – Ваня, – пробормотал он. – Хорошо… Потом сделал несколько глотков и снова опустился на постель. Истомин намочил в той же кружке платок и обтер ему лицо и грудь. И делал это еще несколько раз, когда ему казалось, что температура поднимается слишком сильно. Иногда Хеннеберг резко садился на кровати и начинал судорожно ощупывать свою руку, явно причиняя себе боль, а один раз попытался снять бинты. – Все на месте, – уговаривал Иван, укладывая его обратно. – Никто ничего тебе не отрезал и не собирается. Я здесь, я никого не пущу. Только под утро Хеннеберг наконец, перестал стонать и метаться и заснул нормально, хоть жар и не слишком сильно спал. Дожидаться Анну Васильевну прямо в лазарете было, может, и не совсем правильно, но Ивану казалось, что ей ничего уже можно не объяснять. Она действительно просто забрала ключи, спросила, как прошла ночь и пообещала «если что», послать за ним кого-нибудь. – Иди, Вань, отдохни. Тебе нужно поспать. Все хорошо будет, я на фронте много такого видела. Иди. И… если не придется звать тебя раньше, то ключ я оставлю там же.