Без тебя — мне не быть

В последнее время я пребывал в замешательстве, Глядя вслед ускользающей юности. Ты подобен солнцу, ты делаешь меня моложе, Но истощаешь, стоит мне приблизиться. Ты нужен мне, ведь я сломлен.

Сехун не видел Чанеля с того раза, как отдал ему куртку. Он продолжал упорно работать с утра до ночи, почти без перерыва. Только звонки Бэкхена и отвлекали от бесконечных бумажек которым, кажется, нет конца. Вечер пятницы наступил незаметно, но незаконченной работы осталось все равно много, поэтому Сехун решил остаться в офисе, чтобы скорее со всем покончить. Это не первый раз, когда он задерживается. Бывало, что домой и вовсе не приходил. — Сехун, не сиди допоздна. На тебя смотреть страшно, — с искренним сочувствием говорит приятель по работе, Ким Чондэ. — Я еще не закончил с документами, — не открываясь от собственного размашистого почерка отвечает О. — Иди без меня. — Ну ты и трудоголик, не свались потом с ног, — заматывает длинный шарф на шее, застегивает пальто. — Тогда до завтра. Хун даже голову не поднимает, сгорбившись над стопкой бумаг. Каким бы трудоголиком он не был, но свою работу все равно не любил. Пришлось смириться с тем, куда запихали учиться родители. Но что было бы, если б в тот день Сехуну не пришлось уйти? Вряд ли он сидел бы здесь, в душном офисе и писал отчёты. Подобные мысли наводят тоску, и О шумно вздыхает, снимает очки, устало потирая переносицу пальцами, и опускает взгляд на пустую кружку возле себя. Кофе закончился, а без него он точно свалится. Пересилив себя встает со своего рабочего места, хочет взять в руки кружку, но резко закружилась голова и всё поплыло, словно на карусели. Сехун пытается ухватиться хотя бы за стул, однако и он куда-то уплыл. — Я, кажется, забыл на столе ключи, — Чондэ в попыхах входит в кабинет и первое что слышит это звук разбитого стекла, а потом жуткий грохот. — Сехун!

***

О открывает глаза и не понимает, где находиться. Голова раскалывается, а тупая боль противно пульсирует в висках. Кажется, он только что был в кабинете и писал отчёт, а теперь лежит в больничной палате. — Очнулся? — напротив проявляется знакомый силуэт, кажется, по голосу Бэкхёна. Се хочет что-что спросить, но во рту пересохло, а язык не поворачивается, будто онемел. — Я что, — оглядывается по сторонам, на белый потолок и такие же белые стены, медсестер, что бегают от одного пациента к другому, — в больнице? — Да, тебе повезло, что Чондэ вернулся и нашел тебя без сознания. — А ты? — Он позвонил мне и я сразу приехал. Врач сказал, что у тебя переутомление. — Бэкхён знал, что такое может произойти, но всё равно до смерти перепугался. После повторных рекомендаций врача, Бэкхён забрал Сехуна, и они отправились домой. Се правда устал от этой работы, поэтому не против был вздремнуть пару часов. Ему снятся кошмары и, кажется, поднимается жар. Сил встать и пойти за лекарствами, которых нет, не осталось, поэтому приходится звонить Бэкхену. Не проходит и часа, как в дверной звонок настойчиво звонят, и Се спешит встать с кровати, хоть и с трудом (простуда дает о себе знать). Все-таки, кое-как добравшись до двери, он поворачивает замок, по привычке на три щелчка, и отпирает дверь, но видит перед собой вовсе не Бэкхёна. — Что ты здесь делаешь? — Сехун часто моргает и растерянно смотрит на того, кто стоит напротив. Может, у него галлюцинации? — Мне позвонил Бэкхён и просил передать тебе лекарства, — Чанель протягивает пакетик с таблетками и внимательно смотрит на младшего. Даже в полумраке можно заменить его воспаленные глаза, бледные поджатые губы и покрасневшие щеки. Долгая пауза, неловкая тишина. Сехун все-таки забирает из его рук пакетик с лекарствами. — Спасибо, — кряхтит, отводит взгляд в сторону, — Можешь уходить. Какого черта Бэк не предупредил его и попросил о помощи именно Чанёля? — Ты уверен, что тебе не нужна помощь? — мнется у порога, потому что точно сегодня не заснет, если не удостоверится, что с Сехуном все будет в порядке. — Уверен, — будто холодным лезвием по коже. Сехун на этом собирается закрыть дверь, но вспотевшая ладонь предательски соскальзывает с ручки и он теряет равновесие. Пак вовремя успевает сообразить успевает схватить его за талию, прижимая к себе.

***

Чанёль уснул быстро, но спал беспокойно, ворочался, что-то бормоча на «своём» языке, а под утро засопел. Проснулся рано и почувствовал жуткий холод. Прижался холодным носом к чужой на удивление горячей шее и шмыгнул громко. Насморк. «Вот блядство. Этого ещё не хватало», — от собственных мыслей лучше не становится. Сейчас он прижимался к младшему даже ближе, чем когда засыпал, навалился даже, обхватывая всеми конечностями, пытаясь согреться и получить хоть частичку тепла, но вместо этого совсем замёрз. Сырость щекотала стопы и противным комком застряла в горле — дышать тяжело. «Интересно, Сехун чувствует то же?» — Чёрт, — вздыхает от гадкой тяжести в теле, словно все ощущения обострились. Хотя, почему «словно»? Так и есть, всё теперь болезненнее. — Чанёль? — смутно, еще в неком полусне спрашивает Сехун, не решаясь повернуться к старшему. О чувствует чужие ладони на животе и судорожное дыхание над ухом. — М? — отзывается глухо, но даже так горло саднит ещё больше. —Ты что, заболел? — хрипит ото сна, выпуская холодный пар. Кладет свои теплые ладони поверх чанелевских рук, крепко сжимая их. — Кажется, да, — на последнем слоге голос предательски ломается и Пак закусывает губу, в надежде, что эта боль заглушит другую. Но несмотря на это, Ёль благодарен банально за то, что Сехун взялся согреть хотя бы его заледеневшие руки. — А я вот не уверен. О, кажется, не слышит его слов, только в разы учащенный стук собственного сердца. Он шумно выдыхает раскаленный воздух, что бьет по рецепторам и Чанель ощущает судорожное дыхание, зачем-то крепче обнимает за талию, прижимает к себе, но ощущение забытого тепла быстро исчезает, как только Сехун отстраняется и молча позволяет зайти к себе в дом. Пак впервые у него в квартире. В отличие от его просторной, она казалась небольшой и с виду совсем невзрачной, будто здесь давно никто не живет. — Могу предложить только чай, — монотонно и вяло говорит О, запивая горькую таблетку водой и оценив свою температуру, лишь прикладыванием ладони ко лбу. — Не откажусь, только позволь мне позаботиться обо всем самому, — Чанёль улыбается уголками губ, с непонятной для О грустью в глазах. Неужели, сожалеет о прошлом? — Мне не нужна твоя забота, — фыркает, скрещивая руки на груди и тут же закашливается, отворачиваясь в сторону. — Я подожду, пока твоя температура придет в норму. И уйду,— все еще настаивает на своем. Даже если Сехун до сих пор на него в обиде, даже если они не любят друг друга, как раньше, он все равно не может оставить младшего в таком состоянии, потому что чувства все еще живут в нем. О сдается под слишком пристальным взглядом, сам не зная почему, но убеждает себя тем, что ни сил спорить, ни сил ругаться просто не осталось. — Делай, что хочешь, — до боли закусывает губу, разворачивается и уходит к себе в спальню. Разве бывает так? Чтобы все и разом наваливалось? Чанёль провожает парня взглядом и отправляется поисках чая, сахара, которого, как оказалось, нет и, конечно же, чашек. Вскипятив чайник, он разливает кипяток по кружкам, кидает в них заварку и, пока чай остывает, решает немного осмотреться. Он проходит в гостиную, которая, как показалась, намного уютнее всех взятых комнат в доме, и замечает на одной из полок фотографию Сехуна со старшим братом, Чунмёном. Воспоминания тут же нахлынули с головой, оставляя после себя неприятный осадок. Чанёль смотрит на до боли знакомое лицо и поморщился так, словно его прямо сейчас продолжают таскать за большие эльфийские уши и громко кричать за то, что опять обидел младшего братика. Интересно, где сейчас Чунмён? Если бы он был здесь, Чанёль вряд ли бы вновь появился рядом с Сехуном. Чувство самосохранения всё еще осталось при нем, как бы смешно это не звучало. Ёль задумывается, улыбается собственным мыслям, но тут вспоминает про чай и второпях возвращается на кухню. Чай еще не до конца остыл, поэтому он аккуратно берет в руку одну из чашек и наугад идет в спальню по темному коридору. — Сехун, я принес чай, — в ответ в комнате повисла тишина и лишь шумное сопение дало о себе знать, что младший всё же здесь. — Нужно достать аптечку, — бубнит О, но вставать и выбираться из-под теплых объятьев совсем не хочется. — Может, стоит доехать до ближайшего придорожного отеля? Или хотя бы кафе, — трёт покрасневший нос и хлюпает им. Холодная жижа скатывается по горлу, раздражая его ещё больше, и Ёль чувствует себя ещё хуже. — Хорошо, только сначала собьём тебе температуру, — хрипит Сехун и тут же откашливает противную мокроту в горле. О каким-то образом все же удалось повернутся к Чанёлю лицом, правда не в лучшем положении. Он уткнулся носом ему в щеку, руки цепко схватили за талию, чтобы только не упасть на пол, а ноги оказалось сверху чанелевских. Все наоборот. Чанёль почему-то смеётся от этого, но сразу после кашляет до слёз в уголках глаз и разочарованно стонет, когда заканчивает с приступом умираю-от-кашля-спаси-мою-грешную-душу. — Заразишься, и я не смогу позаботиться о тебе. Я о себе-то не в состоянии… Признаться, Паку нравилось тоже, но на фоне всех выступивших симптомов простуды это чувство растворялось. В другое время и в другом месте он мог и не почувствовать веса О на себе, но сейчас это было угрозой чуть не жизни. Сехун делает попытки подняться, ёрзая на месте, но это было не так легко, в таком-то тесном месте и неудобном положении. — Мне не встать. — Тогда пробую я, — сипит на это Пак. Он упирается одной рукой в край сидения, а другой — в его спинку, и медленно поднимается, с соответствующим пыхтением и хныканьем даже. На самом деле, простой насморк мог вывести Ёля из устойчивого настроения и лишить наслаждения жизнью, превращал его в ребенка, подобно тому же алкоголю только… А вот хуже или лучше, не ему судить. Сехун поднимается следом за Чанёлем, принимая сидячее положение. Он сладко зевает и потягивается, прежде чем опускает голые ступни на холодный пол. Рукой тянется вниз за рюкзаком, дергая за застежку. Шумно копошится в поисках лекарства и что-то непонятное ворчит себе под нос. Чанёль прячет руки в складках толстовки, в надежде отогреть их, и морщится от холода и всё тех же неприятных ощущений во всём теле. Становится так гадко на душе, что он несдержанно хнычет, вскидывая голову. Жалеет об этом, когда горло простреливает скребущаяся боль. Сехун наконец-то находит нужные таблетки от простуды и сует их Чанелю в руки, попутно открывая тугую крышку пластмассовой бутылки с водой, вручая ее ему же. — Выпей, должно помочь, — а потом достает большой клетчатый плед и заботливо заворачивает в его Чанеля. Старший кивает вместо «спасибо» прежде чем выполнить указание младшего, а после снова хнычет: вода холодная. — Се-е-еху-у-ун.  — Я не виноват, что ты заболел, — снова ворчит себе под нос Сехун и забирает из рук больного пластмассовую бутылку. На самом деле, он действительно беспокоился за Чанёля и хотел помочь хоть как-то облегчить боль. — Ну, Се-е-е, — опускается на спинку, продолжая хныкать слишком жалобно. Мог бы сейчас заныть, мол «если бы не ты, сидел бы дома в тёплой постели и не знал бы о том, как трудно спать в машине без малейшего намёка на подогрев», но молчит на этот счёт. Сехун резко наклоняется к Чанёлю и легонько касается губами его лба. О ощущает жар на своих губах и понимает, что дело серьёзное. Лекарство должно подействовать, но не сразу. Нужно время. — У тебя высокая температура.  — Это значит, что я могу погреться о собственный лоб? — с едва уловимой радостью в голосе отвечает на это Ёль. — Совсем дурак? — возмущается Сехун. — Тебе надо еще поспать, пока лекарство не подействует, — еще больше закутывает Чанеля в теплый плед, уступая место. — Я не могу уснуть, — фырчит на это Пак, отворачиваясь и томно вздыхая. Даже носом хлюпнул для драматичности.  — Тебе надо поспать, я буду рядом, — уговаривает старшего Сехун, подвигаясь ближе к старшему. — Слишком холодно. И кто машину поведёт? Да я умру тут скорее, чем усну. Мне так пло-о-охо, Се-е-еху-у-ун, — королева драмы Пак Чанёль. Вот так вот оказывается, что Сехуну ещё учиться и учиться. Сехун шумно вздыхает и просто не представляет, как можно успокоить этого ребёнка. — Мы не сможем ехать, когда ты в таком состоянии. — Почему? — всерьёз удивляется, даже голову поворачивает, чтобы посмотреть на младшего. — Потому что у тебя температура, и выглядишь ты, мягко говоря, не очень! — смотрит в упор на Чанеля. — Просто поспи еще немного. — Но я не могу уснуть! — утыкается лбом в подголовник и хнычет. — Мне так холодно, Сехун-а-а-а. И эти сопли, и горло, и тело ломит, и глаза слезятся, и… Я самый несчастный Пак на всей планете, никому не нужный, — загнано дышит ртом, потому что нос забит, видно даже как плечи поднимаются и опускаются. — Ты мне нужен здоровый и невредимый, — заканчивает Сехун, уже сам начиная шмыгать носом в попытках уложить старшего. — Что мне для тебя сделать, чтобы ты немного поспал? — Я хочу в тёплую постель, — бурчит тихо-тихо и подтягивает сопли в носу, стараясь при этом не загнать их в горло. — Здесь нет теплой постели, только плед. — Сехун делает над собой усилия, чтобы только не психануть как обычно, ведь Пак болеет и всё равно о нём кроме самого О заботиться никто не будет.  — Пожалуйста, Чанёль, — он умоляюще смотрит ему в глаза и кладет свои ладони на колени Пака. — Но я правда не могу уснуть, — голос звучит уже серьёзнее, но вместе с тем и грустнее, без наигранных эмоций, но он всё же сдаётся и обнимает закоченевшего О, кладет руки тому на живот уже в привычном жесте, позволяет кутаться. Не хотелось бы, чтобы и младшего скосила простуда. — Прости. — Не извиняйся, ты не в чем не виноват,— Сехун закусывает нижнюю губу: ему неприятно от всей этой ситуации и больно за Пака, потому что сам толкнул его на этот тернистый путь. О касается кончиками потеплевших пальцев его руки и нежно поглаживает по костяшкам, будто успокаивая и заверяя в том, что волноваться не о чем. — Я все равно не смог бы так жить, без тебя. Ёлю нравится, когда младший рядом, особенно когда тот так близко и проявляет нежность. Он всхлипывает то ли из-за трогательности момента, то ли из-за насморка, но ему становится теплее. — И так соплей много, а ты ещё разводишь, — булькает Пак, хотя ему лестно слышать это. И хотя он ответил так, но язык тела говорит правду: он обнимает О крепче и прижимается щекой к его макушке. — Но тебе ведь нравится, — тихо хихикает Сехун, продолжая нежно поглаживать старшего по руке. О закрывает глаза и улыбается, как бы не было тяжело он верит, что рядом с Чанёлем всё будет хорошо. Они точно справятся. — Конечно, — лёгкая улыбка касается покрасневшего от температуры лица, и он, как дурак, счастлив сейчас. Чанель ставит чашку на прикроватную тумбочку и подходит ближе к кровати, на краю которой крепко спит младший. Он, словно завороженный, всматривается в родные черты лица: приоткрытые пухлые губы, слегка дрожащие ресницы. Чёрные волосы, нелепо раскиданные на подушке и тяжело вздымающаяся грудь. В полумраке комнаты О кажется таким уязвимым, но одновременно недосягаемым. Его переполняют самые разнообразные эмоции и воспоминания, но сейчас не время, чтобы выпускать их наружу. Чанёль лишь невесомо проводит ладонью по мягким волосам парня, всей душой желая вновь увидеть на его лице расцветающую улыбку. Они должны справиться.