Мы сражались за любовь, мы были в бегах.
Я изо всех сил пытался дать тебе всё необходимое,
Так что дай мне ещё один шанс,
Давай устремимся вперёд, оставив разбитые сердца в далеком прошлом…
Через пару дней Сехун оклемался и смог встать на ноги. Перед этим он хорошенько отчитал Бэкхёна за то, что не предупредил его о внезапном приходе Чанёля, но тот лишь хихикнул в трубку и сказал, что лишняя забота не помешала.
— Ты точно в порядке? — Чондэ все еще обеспокоен состоянием напарника. Перед глазами до сих пор стоит картина, где Сехун без сознания лежит на полу.
— Да, я в порядке, — Хун садиться за свой стол и разгребает завалы бумаг, которые так и не дописал. Он по привычке тянет руку за кружкой, чтобы налить кофе, но обнаруживает, что её нет.
— А где моя кружка?
— Ты ведь её разбил, — напоминает Ким, не отрываясь от экрана ноутбука.
— Точно, забыл... — досадно отвечает О.
А ведь когда-то эту кружку подарил ему Чанёль. Кажется, в канун Лунного Нового года. Он хранил её до сих пор, хотя особого значения не придавал, а теперь она разбилась на тысячи осколков, как и его любовь. Только осколки больно впились в сердце и на душе тяжелый ком воспоминаний, сотканный из теплых прикосновений теперь уже чужих рук. Почему так тяжело отпустить даже крупинку прошлого?
— Сехун, — который раз зовет его напарник,— Все нормально? Тебе принести кофе?
— Нет, я сам, все хорошо. — приподнимает уголки губ в подобие улыбки, но выходит откровенно не очень.
— Если что-нибудь понадобится, только скажи, — говорит Ким, снова утыкаясь в ноутбук и энергично щелкает мышкой, на что Сехун одобрительно кивает.
Купленный во время обеда кофе быстро закончился, а время за заполнением бумаг просто пролетело. О устало потянулся и бросил взгляд на настенные часы. Ровно пять часов вечера, и рабочий день сегодня подошел к концу. В этот раз он задерживаться не будет.
— С кем будешь отмечать Лунный Новый год? — интересуется Чондэ и с любопытством смотрит на напарника. Обычно этот праздник отмечают с близкими людьми в тёплой уютной обстановке, с утра пораньше за праздничным столом, иногда и с друзьями, но Ким никогда прежде не слышал ничего о семье О, да и тот не стремился рассказать.
— Не знаю, — честно признаётся, потому что и до этого праздники толком не отмечал. Единственный родственник — старший брат, Чунмён, живет за границей. Они давно не общались, хотя часто переписываются или созваниваются в свободную минутку. О жутко скучает по нему, наверное, даже больше, чем по родителям и надеется, что им всё же удастся скоро увидеться.
На столе, как по сигналу, загудел телефон с именем « Бён Бэкхен» на экране, и, кажется, теперь Сехуну не придётся думать, как и с кем провести вечер. Он бы предпочел прийти домой и сразу лечь спать, но если у тебя есть друг Бэкхён, то это не так просто. С трудом соглашаешься с ним, но если и отказываешь, потом чувствуешь себя паршиво.
После работы Сехуну пришлось зайти в магазин по просьбе Бёна, чтобы купить продукты на стол. Не успел он переступить порог, а его уже встречает радостный друг, и О уже сто раз пожалел о том, что отдал ему запасные ключи.
— Чанёль сегодня придёт, — радостно сорвалось с губ, а у Сехуна сумки из рук попадали. Брови свелись переносице, лицо, кажется, вот-вот покраснеет от злости. Он хотел было возразить, какого черта, Бэкхён вмешивается в его личную жизнь, но в проеме дверей кухни появился Чонин, и О не позволил себе сказать лишнего.
— Я его позвал. Только не уверен, что он скоро подойдет.
Се только тяжко вздохнул. Лучше бы не приходил. Спокойной жизни ему здесь не видать. Он поднял пакеты с пола и поплелся на кухню за Бэкхёном. Как оказалось, за готовку взялся Чонин. Сехун редко что-что готовил, потому что вполне довольствовался перекусами в кафе или вообще ничего не ел, поэтому был только этому рад.
— Ттокук и суп с рисовыми хлебцами, — напевает счастливый Бён, раскладывая продукты в холодильник.
— Сехун, у тебя нет фартука?
— Нет, — холодно отозвался О.
Какое тут может быть праздничное настроение, когда с минуты на минуту должен прийти человек, которого ты желал бы больше никогда не видеть в своей жизни?
***
На приготовления к празднику благодаря компании друзей ушло не так много времени —к семи часам вечера все уже сидели за столом, не считая Чанёля.
— Опаздывает, — подметил Бэкхён, хватая со стола закуску.
— Скоро подойдет, — отмахивается Ким, а Сехуну почему-то не по себе.
С чего вдруг ему волноваться о бывшем парне?
Проходит десять минут, двадцать минут, тридцать… Чанеля все еще нет, и на звонки телефона он не отвечает. Наконец-то раздаётся звонок в дверь. Хун, неожиданно для себя и для всех остальных, вскакивает со стула и спешит открыть.
Запыхавшийся, замерший с красным носом и такими же покрасневшими от холода ушами он стоит напротив. У Сехуна от одного его вида закололо где-то в груди и он шумно вздохнул. Чанель всегда заставлял его беспокоиться, даже сейчас.
— Где ты был? — младший хотел прозвучать равнодушно, но голос все равно предательски дрогнул от волнения. Все это время он не мог спокойно усидеть на месте в отличие от веселого Бэкхена и Чонина, которые успели уже напиться. Обычно Се не подавал вида, что обижен или взволнован, сохраняя на лице привычную маску безразличия, но рядом с Чанелем его маска треснула.
— Я ждал посылку… — и дрожащими руками протягивает ему в руки небольшую коробочку, хлюпая носом. — Поздравляю с Лунным Новым годом.
В этот момент Сехуну очень захотелось ударить его и назвать самым настоящим придурком, а потом прижать к себе и согреть в объятиях, но младший отогнал
ненужные мысли прочь и лишь недовольно сверкнул глазами, затаскивая старшего в дом.
— Мне это не нужно.
— Открой, уверен, тебе понравится. — Чанель намеренно пропустил колкие слова затаенной обиды, потому что чуть не отморозил себе руки и нос в ожидании этой несчастной коробочки. Сехун всегда умел сказать так, что потом всю жизнь будешь помнить, хоть Чанёль и сильнее многих духом, но младший бьет в самое сердце, лишает воздуха. Может это наследственное? Его брату, Чунмёну, не стоит труда подобрать слова, чтобы убить всю уверенность и лишить всяческих сил. Сложно было научиться пропускать это мимо ушей, но даже так Пак знает, что в любой момент и его иммунитет может ослабнуть и он не справится с потоком обвинений.
Сехун неуверенно открывает картонную коробку и осторожно вытаскивает оттуда кружку. Точно такую же, которую он разбил несколько дней назад.
— Откуда ты узнал…? — не без удивления в голосе задаёт вопрос парень, а в голове уже кроется ответ « Бён Бэкхен».
— Мм… Бэкхен рассказал, что ты тогда разбил ее, — неуверенно говорит Пак и заглядывает в омут карих глаз напротив. Что же скрывает их глубина? Он хочет увидеть в них былую детскую радость, хочет быть уверенным в том, что Хун обязательно вспомнит. Вспомнит, а Чанёль почувствует искристое тепло давно забытого прошлого. Ещё один пазл из общих воспоминаний, который старший бережно хранил у себя в сердце.
Сехун вертит подарок в руках, а на губах расцветает настоящая искренняя улыбка. Как бы он не старался забыть, как бы он не хотел убежать, судьба все равно повернет время вспять и вновь окунет с головой туда, откуда не хотелось возвращаться. Потому что воспоминания часть его настоящего и прошлого.
О рассматривает изображение чистого голубого моря и проводит большим пальцем поверх аккуратно выведенной надписи, до боли въевшиюся в сердце:
— «Когда долго смотришь на море, начинаешь скучать по людям, а когда долго смотришь на людей — по морю.
©Харуки Мураками»
Сехун буквально заколдованный временем и ночным пейзажем, крепко сжимает чужую ладонь, уставившись на темно-синий горизонт. Все тревожные мысли будто растворились в море, заменившись тем прекрасным, что О видит перед собой.
Первый побег, первое признание, первое большое путешествие и первое море. Все это так захватывает дух, что даже невозможно передать словами.
— Чанёль, — голос О разрывает тишину, обращаясь к тому кто стоит рядом.
— М? — коротко, потому что язык в глотке застрял от восторга и грудь затопила нежность и трепет перед Сехуном, перед ночью, перед ветром, что треплет волосы и сушит губы.
— Спасибо, — тихо слетает с его губ, прежде чем они легко и трепетно касаются чужих и, кажется, этот поцелуй пропитался все той нежностью и любовью, что так хотел подарить Чанелю Сехун. Он так же быстро отстраняется, облизывая пересохшие губы и ослабевая пальцами крепкую хватку рук
Чанёль, как никогда раньше, чувствует особую связь между ним и младшим: они ближе, чем любовники, ближе, чем лучшие друзья, — и это будит в груди незнакомое чувство близости с кем-то, такой реальной и ощутимой физическим теплом.
— Ты чего? — Пак шепчет, и голос его мягкий, без насмешки или удивления, одна лишь нежность, улыбается искренне, по-доброму, и разворачивается к О, чтобы взять за руку и покрепче сжать холодные бледные пальцы, растереть их в своих и спросить так осторожно, любовно. — Замёрз?
— Совсем немного, — Хун неуверенно берет Чанёля за руку и направляет взгляд в сторону. В темноте не видно, как покраснели щеки, и лицо приобрело бледно-розовый оттенок.
О почему-то смущён, словно ребенок, так непривычно говорить кому-то искренне "спасибо". Коротко и понятно, вкладывает в это казалось обычное чувство столько смысла и чувств.
— Врёшь, — без упрёка или обиды, почти буднично, только если считать такой поток чувств каждодневным и обязательным. — Не хочу, чтобы ты заболел.
Ёль подносит почти родные руки к своему лицу, согревает горячим дыханием и всё смотрит в глаза напротив, пытаясь понять, что за эмоция прячется за темными зрачками и отблеском звёзд в них.
— Давай постоим еще чуть-чуть, — Сехун мимолетно смотрит в глаза напротив, все ещё скрывая за них всю ту благодарность и смущение. Он хлюпает носом и прячет ледяные ладони в карман куртки.
— Но только чуть-чуть, — шутливо грозит младшему пальцем, (почти) не обижаясь за выхваченные руки.
Пак подходит чуть ближе и утыкается своим лбом в сехунов, в своё оправдание сказав лишь «так теплее».
— Ладно... — бурчит про себя Сехун, постепенно отогревая замерзшие руки в теплых карманах куртки. О поднимает взгляд и сталкивается с глазами Чанёля. Ему почему-то становится так легко, и он хихикает.
Ёль отвечает на тихий смех Сехуна улыбкой и трётся кончиком покрасневшего носа о его, добавив к этому:
— Так эскимосы целуются, — он не дурак, но от Сехуна дуреет. Теперь, не сдерживая себя, было легко и свободно; а особенно сейчас Пак не боялся показать себя настоящего: простым ребёнком, жаждущим любви, но без памяти влюбленного и изменившего от этого. Слащаво. Сехун уже не сдерживается и ещё пуще хохочет, буквально заливаясь смехом, надрывая живот до боли.
— Значит, теперь мы эскимосы, — О в ответ трется носом о чанелевский нос, не отрывая взгляд от любимых глаз.
Сехун понимает, что сейчас им обоим тяжело сказать друг другу нужные слова, только мимолетными прикосновениями и взаимным обмениваем теплых взглядов, которые говорят сами за себя. Пожалуй, сейчас большего и не надо.
— Я так много хочу сказать тебе, но не знаю с чего начать и… наверное, это лишнее сейчас, — Ёль взгляд отводит, прячет его, разглядывая небо, задрав голову, и улыбается той мысли, что младший касался его губ и стоит сейчас так близко, родной и настоящий, не пушится на него, как злой воробушек, и не лезет в перепалку, лишь бы больше внимания получить.
— Что именно? Расскажи. — Се тоже задирает голову вверх, пытаясь понять, что такого нашел Чанёль в этом обычном чёрном бесконечном небе, усыпанным кучей сверкающих звезд.
— Ну, например, развеять твои убеждения на свой счёт. Как раньше. Только избавиться от тех твоих страхов, что остались. Помнишь, каким ты был до знакомства со мной? — тянет уголок губ вверх и наслаждается вниманием О.
— Да, помню... — Се погружается в воспоминания, где он так отчаянно стремился что-то доказать, выворачивая все наизнанку, причиняя боль себе и другим. Тогда в его жизни и появился Чанёль, который одним звуком гитары, одни нужным словом перевернул весь его мир. — Я благодарен тебе за это, — улыбается, обнимает Пака за плечи и тот млеет. Эти слова приятнее любого комплимента для него, и он краснеет от них пуще старшеклассницы на первом в её жизни свидание, что совсем не свойственно ему.
Было, до встречи с Сехуном. И как ему удается иметь такую власть над ним?
— Твоя музыка и твои слова — самая настоящая магия, — Сехун еще шире улыбается и погружается в тишину, заполняющую шумом бьющихся волн и дуновения легкого ветерка.
Слишком хорошо.
— Смущаешь, — отзывается тихо Ёль, хотя когда-то, кажется, ну совсем давно, любой положительный отзыв в свою сторону воспринимал как должное. Самолюбивый был до ужаса, но что-то смогло вправить мозги (или кто-то).
— Не лучше, чем ты! — смеется О, сжимая в руках большую ладонь Чанеля.
— Лучше, — само собой вырывается. Если младшему удавалось смутить чем-то Ёля, то вызванное чувство давило на него и не придавать значения не получалось, даже если это что-то хорошее, он помнил об этом долго, накручивал, и иногда даже спустя большой промежуток времени.
Сехун умел сказать так, чтобы ударило прямо в сердце. Комплимент или оскорбление всегда точно доходили до собеседника, даже если О пытался осторожничать по воле характера, ничего не получалось.
— Кончиков пальцев не чувствую, — прерывает тишину Пак, чуть перекатываясь на ступнях. И морозно вроде, но знает, что в машине теплее не станет, зато можно вернуться на людную зону пляжа и зайти всё-таки за той дурацкой кружкой, что понравилась чем-то младшему или огромным плюшевым медведем, которого О сказал, что будет обнимать вместо старшего (чем вообще-то обидел).
— Тогда пойдем согреемся в ту лавку у побережья, — Се гладит подушечками пальцев холодные руки Чанеля, чтобы хоть как-то разогнать кровь, а потом настойчиво тянет за собой, потому что сам замёрз и хочется побыстрее где-нибудь укрыться от жуткого холода, но только не в машине, которая порядком ему уже надоела.
Порою, самые простые обычные вещи дороже нам всего на свете, потому в них сокрыты те теплые ясные воспоминания, которые мы не сможем никогда забыть или потерять. Они хранят память о людях, местах, которые нам не безразличны, тонкой красной нитью связывая прошлое и настоящее. Мы переносим на них наши чувства и эмоции, которые переживаем вновь и вновь и наполняем глубоким смыслом, потому что мы часть их, а они часть нашей жизни.
