Без тебя — мне не быть

Подобно острову, мы окружены глубоким синим океаном, Ты — это волны тянущие меня вниз. Забери меня на дно, И я буду медленно тонуть, пока от меня не останется ничего.

Сехун недовольно жмурится во сне, когда ощущает на лице чье-то горячее дыхание. Он с трудом открывает глаза и первое что видит перед собой: умиротворенное лицо Чанеля, чья рука спокойно покоится на его талии, чуть приобнимая. О замирает, прислушиваясь к чужому дыханию и стуку собственного сердца, мысленно выстраивая события прошлого вечера, но кроме того, что он хорошо выпил с друзьями, больше ничего не удается вспомнить. Почему он проснулся в комнате, и почему Чанель все еще здесь? Неужели между ними что-то произошло? От этих мыслей становится как-то не по себе и Сехун осторожно пытается выбраться, но Ёль что-то мычит и только крепче притягивает младшего к себе. Он дышит горячо и шумно прямо возле губ, заставляя тонкую кожу покрыться толстой апельсиновой коркой мурашек и невольно отвести взгляд в сторону. Сехун теряется, не знает куда себя деть от внезапных волнующих чувств, но все же делает над собой усилия и выбирается из слишком властных обьятий. Чанёль сперва морщится недовольно, издаёт пару невнятных звуков, словно просыпается, но сразу после обнимает подушку и продолжает сладко посапывать. Крепкий сон его сильная сторона. Сехун уходит в ванную. О ощущает на себе сладко приторный запах одеколона, которым так любит пользоваться Чанеля и это сводит еще больше с ума, чем все остальное. Он включает нa весь напор воду из крана и умывает холодной водой лицо, а потом возвращается на кухню. Проходит достаточно много времени, прежде чем Пак просыпается. Он долго пытается оторваться от тёплой подушки, и когда ему это удается, мычит с недовольством. Руки сами тянутся потереть глаза, а зевок получается слишком сладким и громким. Он не сразу понимает, что находится не в своей квартире и обнимает вовсе не свою любимую подушку, поэтому машинально вываливается из комнат, держится за стены и на ходу одной рукой пытается достать пуговицу из петельки в джинсах. — Чёрт, — сухо ругается себе под нос, потому что совсем не получается из-за затёкших рук. Перед глазами плывёт словно песчаная буря, он всматривается в даль, на кухню, и понять что перед ним человек ему все же удается. — Сехун? –пробует вернуть ясность ума Ёль. — Если выспался, можешь уходить, — подает голос младший. — Что? — Взгляд проясняется ещё пару секунд спустя и Чанёлю удается понять где он находится, а пуговица в конечном счете летит на пол, оставив на своём месте пару тонких нитей. — Блядство, — шипит Пак и скрывается в ванной. «Все такой же неуклюжий» — отмечает Сехун и неожиданно для себя улыбается. Он возвращается в комнату, открывает шкаф и достает с полки единственные свои домашние штаны и футболку. В ванной Чанёль справляет давящую на нервы нужду, быстро умывается и возмущается собственной непредусмотрительностью, но стук в дверь ненадолго прерывает его мысли. — Я принес сменную одежду, — старший неуверенно открывает дверь, и О тут же отдает ему в руки чистые вещи. — Спасибо, — этот жест со стороны младшего действительно удивил, но тот лишь отвел взгляд и сделал вид, что здесь нет ничего особенного. Чанель быстро переодевается, натягивая на себя штаны и футболку младшего, которые подошли ему как раз по размеру, и выходит из ванной на кухню. Сехун к этому времени успел достать из холодильника остатки праздничного ужина, поэтому готовить ничего не пришлось, кроме супа от похмелья. — Я один это все не съем, можешь остаться, — а на столе уже кипятится чайник и приготовлены две кружки. Пак прокашлялся в кулак, пытаясь скрыть искреннее удивление, но широкая улыбка выдала его с головой. — Чего смешного? — непонимающе смотрит не на него, разливая кипяток. — Для тебя это очень неожиданный поступок. Мы идем к примирению? — выгнув бровь, неуверенно спрашивает старший, обходит стол, забирая кружку с чаем и, тут же отпивая с блаженством на лице. — Я просто стараюсь быть вежливым. — Навевает воспоминания... — и снова прошлое мазолит глаза. — О чем ты? — шумно глотает кипяток, переводя дыхание. — Раньше ведь ты таскал меня после пьянки домой. Кажется, теперь моя очередь отплачивать, — и тихо смеется, смутно вспоминая прошлый вечер, как ему пришлось нести младшего на руках в спальню и от усталость сам свалился с ног. Чанёль подпирает собой стену, пока младший ковыряет его ключом в замке двери. Он смотрит на О и глупо улыбается, иногда хихикает и краснеет, словно школьница на выпускном. Школьница-отличница, которая до этого никогда не пробовала ничего крепче чая. Се наконец то справляется с замком и они оба заходят в квартиру. О кое-как доводит Чанеля до кровати, а сам направляется на кухню, сделать глоток холодной воды, ибо таскать такого здорового парня, как Чанеля, на себе совсем не легко. — Се-е-еху-у-ун! — рвет глотку Пак, путаясь в рукавах толстовки. Сложно понять: весело ему или грустно, а может он ещё зол — но на самом деле он просто ведёт себя как ребёнок и хочет внимания. — Что? — Се не спеша заходит в комнату и смотрит в упор на старшего укоризненным взглядом. Совсем пьяный. — Мне надо позвонить Чунмену, иначе он нас убьет. — Ты же не оставишь меня? — смотрит на младшего умоляющими глазами и голову склоняет в бок. — Я вообще -то собирался домой, — О в раздумьях чешет затылок: ему в любом случае придется вернуться в клуб к брату, а потом уже домой. Не проще ли было переночевать здесь? Все равно в таком состоянии он вряд ли доедет. Сехун взглянул на часы и шумно вздохнул. Ровно три часа ночи. — Видимо, придется остаться — Не оставишь, да? — переспрашивает Пак, уже улыбаясь и то и дело опасно наклоняясь вперёд. — Нет, не оставлю, — и бросает белую кожаную куртку куда-то в сторону. — Я спать, — выходит из спальни и направляется в гостиную. Слишком устал. — Но Сехун! — снова напрягает связки старший, складываясь даже пополам, чуть не падая носом в пол. — Я не хочу спать один, — следом идут невнятные звуки, абстрактно напоминающие детский плач. — Ты уже не маленький! — О останавливается у порога, бросая косой взгляд на старшего. — Но я же нравлюсь тебе, — дует губы. Ёль упирается руками в край кровати, с трудом удерживая равновесие в этой позе. — Что? Ты сумасшедший? — Надо же ляпнуть такое, когда это он ему нравился? — Это не значит, что я должен с тобой спать! — и О внезапно покраснел, сам не зная почему. — Но мне так одиноко, Сехун-н-ни, — кладет ладони на собственные горящие щёки и смотрит так грустно, так проникновенно. Сехуну такой хен нравился намного больше, чем холодный и отстраненный. Обычно разговор плохо завязывался, они чаще молчали в тишине пока дело не доходило до алкоголя и Пак спокойно мог излить свою душу. Он только улыбнулся этой детской наивности друга, прекрасно зная о том, что завтра утром ничего не вспомнит и молча подошел с другой стороны, чтобы лечь на край кровати. — И что, ты даже ничего не скажешь? — неловко оборачивается и с ногами лезет на кровать, забывая о кедах. — Совсем ничего? — падает рядом и тут же чувствует как сонливость давит на сознание, как закрываются глаза. — Спокойной ночи, — тихим шепотом отвечает Сехун, проваливаясь сон. Пусть так, даже если завтра все вернется на свои места, О все равно будет нравится его глупый хен. —  Спокойной, — вторит младшему Ёль, и по-собственнически закидывает на него сначала руку, а потом и ногу, теснее прижимая к себе и утыкаясь носом в плечо, что-то бормоча себе под нос. Они просидели молча, никто больше не проронил ни слова. И это тишина не давила как раньше, ее пустота заполнялась общими теплыми воспоминаниями, мимолетными взглядами. Сехун запутался, словно в паутине. Что теперь между ними? Остались ли какие-нибудь чувства, кроме сожаления? Младший допивает остывший чай, убирает со стола грязную посуду в раковину и поворачивается к старшему. — Спасибо, — проникновенно говорит Чанель и заглядывает прямо в глаза цвета горького кофе. — За что? — Сехун не понимает, но тепло вдруг поднимается в нём, пульсируя в груди и висках, где жаром обдает лицо и шею. — За всё, — тихо вторит и неосознанно подается вперед, когда младших делает шаг назад и упирается спиной в столешницу. Сехун растерян, глазами скользит по чужому лицу, а сердце бьется раненой птицей в груди. Чанель вздыхает резко, но беззвучно, будто не хочет спугнуть. Он наклоняется вперед и осторожно, почти невесомо касается уголка губ Сехуна своими, словно в первый и в последний раз. О замирает, но не отталкивает, не рвет эту тонкую грань между потерянность и еще живой надеждой. Они как на краю пропасти, боль и радость смешиваются в одно и просятся наружу слезами. Чанель ощущает, как дрожат чужие ресницы, цепляется губами за холодные капельки, падающие с них. Такие горькие и жгучие, но до боли знакомые и родные. Он и сам готов разреветься, упасть перед ним на колени и целовать беспорядочно щеки, скулы, ключицу. Прижимать к себе и больше никогда не отпускать. Разве не безумие? Так отчаянно цепляться за прошлое. Пак боится отпускать, боится открывать глаза первым, как будто это сон, который вот-вот может исчезнуть и оставить после лишь обрывочные клочки, но и его прерывают. В прихожей раздается тихий звонок. Сехун не сразу приходит в себя, когда Чанель отстраняется, забирая с собой искрящееся тепло. Он поспешно стирает ладонью слезы, которых, казалось, больше нет и спешит открыть дверь. На пороге их встречает Чунмен.