Деревенское

      После той прогулки деревенские пацаны почти единогласно пришли к выводу, что Артём в принципе нормальный парень, даром что с выебонами. Андреева компания, ясное дело, к нему относилась подозрительно, в основном из-за этих самых выебонов и стычки с вожаком, но хотя бы не враждебно. За крашеные волосы тоже не респектнули, зато девчонки были в восторге и два дня обсуждали, тоник это или краска, какой фирмы и сколько стоит. Всё это Данька с заговорщическим видом воодушевленно вещал, сидя на заборе, пока Артём, мрачно привалившись спиной к бане, медленно переводил взгляд с верхушки растущей посреди двора яблони на её побелённый у основания ствол. После непродолжительной паузы он с ехидной ухмылкой сплюнул куда-то в сторону и, подняв на Данила весёлый взгляд пары прищуренных глаз, выдал: — Передай девкам, что пусть даже не мечтают, я сам хер знает, какая это краска, но в салоне такие бабки каждый раз отваливаю… — тут Заречный замолчал, позыркал по сторонам, потом кивнул в сторону соседского участка. — Вон, трактор купить можно.       Данька не выдержал и заржал, предусмотрительно уцепившись пальцами за заборные доски. — Не, ну трактор вообще-то дохуя сто́ит, ты не недооценивай. — Да рофлю же, — отмахнулся Артём.       Помолчали. Данил, отдышавшись, от скуки колотил пятками в пыльных кедах по забору. — Нет, всё-таки волосы красить — это действительно как-то по-бабски, — протянул он, придирчиво вглядываясь в чуть качающиеся на ветру серебристо-белые пряди длинной, закинутой на затылок чёлки городского. — По-бабски — это пизду иметь, — холодно парировал Артём. — Деревня… Жертвы стереотипов, блять.       «Жертва стереотипов» возмущённо дёрнула ногой. — Ну для меня, допустим, не нормально, что мужик волосы красит… — договорить ему не дали. — А для меня нормально, дальше что? — А дальше, может, платья носить начнёшь и косметикой рожу мазать?.. — Да какой ещё косметикой, пошёл ты! — усмехнулся Артём куда-то в сторону. — Такой вот. Самой обыкновенной. Я в ней не разбираюсь! Это тебя спросить надо.       Он брякнул это просто так, лишь бы сказать, полушутливо, сощурив пронзительные зелёные глазёнки и неуверенно улыбнувшись одними только уголками рта, он и подумать не мог, что это способно кого-то обидеть, но Артём вдруг вскочил, весь пунцовый от напряжения, глаза огромные, губы как будто судорогой свело — сам на себя не похож. — Я, по-твоему, разбираюсь что ли?! — скривился он и с силой рванул на себя Данькину руку. Тот едва не потерял равновесие, но выкрутился, продолжая гордо восседать на заборе и заторможенно отпихиваясь обеими ногами от атак Артёма. Лицо его приобрело выражение крайнего удивления, и мальчик, ещё не успевший оправиться от такой бурной реакции на свои слова, тупо хлопал густыми ресницами и орал в ответ больше для того, чтобы от него наконец отстали: — Я-то откуда знаю?! Может, ты из этих вообще! — Ну-ка, каких ещё "этих"? — Которые в женщин переодеваются! — растерянно завопил Данил, срываясь на фальцет. — Это трансы... а ты получишь сейчас!       Заречный продолжал настойчиво лезть, периодически огребая коленом по лицу, что его, однако, ни капли не смущало. Главное, что в конце концов Даньку удалось сбить с забора, правда, не в ту сторону. Мальчик пошатнулся, запоздало взмахнул руками и завалился на спину. Послышался глухой удар, тихий мат и неразборчивый вой, продолжавшийся ровно две секунды, а после сменившийся подозрительной, пугающей тишиной. Пыл внезапно поутих. Артём постучал костяшками пальцев по дереву. — Эй, малой, ты живой там?..       Снова какое-то копошение и сердитый Данькин голос: — Не знаю, что там по трансам, но пидорас ты точно редкостный. Зачем так толкать было? — Сорян, — выдавил из себя Артём.       Данька не ответил. Засопел носом, поскрёб подошвами кед по доскам: — Не, я обратно не полезу. Иди ворота открывай. — Открытые… — беловолосый выдохнул и снова запрокинул голову к небу, спиной опёршись на забор. Облака текли по мутно-синей выси, в беспорядке разбросанные по ней, как кляксы манной каши. Вокруг ни звука, и такая мерная, безнадёжная тишина висит в воздухе, что хоть волком вой.       Где сейчас его друзья? Должно быть, зависают в любимой кальянной или тусят у кого-то из них дома — родители на работе, а неработающие матери-домохозяйки давно смотались по своим делам — красота, жить бы да радоваться. Обжиматься с Дашей, как с самой красивой девчонкой в компании, мять в ладонях её сочные упругие ягодицы, пока в соседней комнате орёт на всю катушку однообразное музло, закидывать ноги в кроссовках на кровать и закуривать, не вставая с постели, просто курить. Долго. Артём думал, что мог бы выкурить сейчас целую пачку, но у него не было ни одной чёртовой сигареты.       Данька подошёл незаметно, хотя фыркал и плескался в бочке с дождевой водой, как бегемот, щедро поливая разодранные локти. Он, взъерошенный, всё ещё не понимающий, за что же ему так прилетело, мокрый, со стекающими по шортам влажными дорожками, угрюмо-притихший, формировал в глубине артёмкиной души неизъяснимое и плохо Заречным осознаваемое чувство вины, которое из юношеской упрямости никак не хотело обретать чёткую форму. Поэтому Артём только посмотрел сверху вниз, прищурив чуть близорукие глаза, хмыкнул нехотя, наклонил вбок голову: — Кровь есть? — Нету, — просто выдал Данька. — Ну ладно тогда.       Зелёные глаза из-под широких бровей зыркнули обиженно. Это почти умиляло. Снисходительная улыбочка уголками губ на лице Артёма, тут же — толчок под рёбра от Данила. — Что-о? — рассмеялся Заречный, одной рукой защищаясь от мальчишки, а второй привычным движением откидывая волосы со лба. — Противный ты, — беззлобно фыркнул Данька, не сдерживая смешков. — Мне похуй, — так же благодушно улыбнулся Артём. — Я знаю. — Так чего сидишь тут тогда?       Облака всё ещё плыли над садом, широкие и распластанные по небу пушистыми хлопьями, и мальчишки почти синхронно задрали головы, чтобы посмотреть на них. Мысли, у каждого свои, лениво копошились в голове. Данил думал, что действительно, зачем он тут сидит, когда дома грядки третий день не полоты, и мать ругается? А между тем к участку через два забора тянуло как магнитом, и с этим пацаном городским интересно было до жути: он спустился будто с другой планеты, не похожий на местных ребят, совершенно новый человек, и смотреть на него в первую очередь было увлекательно просто потому, что он так разительно отличался ото всех, кого Данька знал. Иногда даже не хотелось с ним говорить — хотелось наблюдать как бы из-за угла, прячась, просто чтобы заглянуть со стороны в мир, которым живут подростки в кино, но всё ещё бояться когда-нибудь заступить туда самостоятельно. Артём был интересен своей эпатажностью, вечно ленивой манерой держаться, пренебрежительностью, сарказмом и насмешливым актёрством, — всем тем, чего у Данила не было, и что он вряд ли хотел бы иметь, но что привлекало и отталкивало, заставляя целую вечность мучаться в попытках разгадать мысли этого странного человека, сидящего на расстоянии вытянутой руки, но постоянно остающегося как закрытая шкатулка, к которой невозможно подобрать ключ. Данька пытался, не целенаправленно, а так, из раза в раз покрутить нужные колёсики слов и подойти чуть ближе. Иногда получалось, иногда нет. Но Артём не отстранялся, а Данил не бросал попыток, как будто оба уже знали, что это того стоит. Но никто на самом деле не знал. Просто Данька продолжал упрямо сидеть на траве и жевать стебелёк, и Артёму внезапно бы сделалось тоскливо, если бы этот мальчишка куда-то ушёл.       Ещё немного — и без Даньки вообще становилось скучно. К концу июня Артём, напустив на свою так и не загорающую на солнце рожу самое независимое выражение, минимум раз в неделю как бы случайно ошивался подле чужого огорода, в глубине души благодаря всех несуществующих богов за то, что не приходится делать это чаще — в остальные дни Данька являлся самостоятельно. Любимым его было перелезть через забор со стороны дровника, где доски покороче, и нагрянуть именно в тот момент, когда Артём враскорячку стоял над каким-нибудь луком, грядки с которыми, чёрт бы их побрал, обрастали сорняками со сверхзвуковой скоростью. Бабушка в это время обычно возилась в доме, иначе бы не потерпела такого наглого вмешательства Данила в старые подсолнухи, растущие под тем самым забором. Пацану же на подсолнухи было начхать, поэтому цветы доживали свои лучшие годы под подошвой его кед сорокового размера. О ужас, что это были за кеды!.. Выглядели они так, будто ещё сам Александр Македонский проводил в них свои завоевания, хотя это, впрочем, неудивительно — в местной пылище даже охренительно дорогие Артёмины "баленсиаги" истрепались меньше, чем за месяц. Меньше, чем за месяц таскания по лесам и дорогам; месяц купания в речке и налегания пятками на педали старенького велосипеда Данькиного старшего брата. "Никитос всё равно в армии, ему ближайший год ве́лик не понадобится", — смеялся Данька, презентуя Заречному допотопный "Стелс", на котором Артём потом едва ли не ежедневно исследовал местные маршруты. Это были часы, дни и целые недели пахучей травы, яркого солнца, бабушкиной стряпни, кислых незрелых яблок, игры в футбол, ленивого трёпа во время перекура под берёзами, дешманских сигарет, от которых становилось нестерпимо горько во рту, холодного молока прямо из трёхлитровой банки и прочей всякой-всякой деревенской всячины, кружившей голову и заставляющей время неумолимо нестись вперёд.       Всё ещё вспоминались городские друзья и их развязные тусовки, Артём каждый вечер перед сном бегло пролистывал миллион историй в Инстаграме, больше для приличия, чем интересуясь чужой жизнью. Впрочем, это было взаимно — личка ВКонтакте лениво пустовала, только изредка присылая оповещения о непрочитанных сообщениях. Это уже не казалось эдакой вселенской катастрофой — Артём не имел обыкновения долго беспокоиться о людях, а потому быстро перебесился и махнул рукой. Забыли про него и забыли, в конце концов, чего он ожидал, уезжая на всё лето в такую глухомань? Хотя вообще деревня оказалась не настолько отвратительным местом, как думалось сначала Заречному.       Дело в том, что свобода, которую и в городе для Артёма никто особо не ограничивал, здесь вдруг начинала играть новыми красками и ощущалась острее, полнее, ярче. Когда вокруг почти не было людей, парень чувствовал себя вольной птицей, так что почти хотелось сорваться в ближайшее поле и орать до хрипоты, а потом кататься в траве и сходить с ума от пьянящего разум восторга, отбросив далеко на полку прочную фарфоровую маску, которая уже пятнадцать лет подряд исправно изображала смертельную скуку на хорошеньком юношеском лице. Артём сам не знал, что с ним здесь иногда творилось, как будто местные леса-поля-озёра ударили ему не то в голову, не то по голове. Даже Данька эту перемену замечал. Смотрел чуть задумчиво, сведя к переносице густые тёмные брови: — Я сначала думал, ты вообще каменный, — однажды сказал он.       Беловолосый фыркнул только. — А я чё? — Ничего. Живой, — мальчик простодушно выдохнул, Заречный потянул кверху уголки губ. — Да не сдох вроде. Пока что, — он ухмыльнулся, и это снова был тот самый, прежний Артём.       Приучить его к труду, как задумывал отец, особенно не вышло. Даже бабкина твёрдая рука не помогла. Артём по-прежнему планировал оставшееся лето посвятить тому, чем он занимался всю жизнь — беззаботному прожиганию дней и получению ленивого удовольствия от этой деятельности. Когда Даньке не удавалось вытащить Артёма на очередную речку, светловолосый запирался в своей комнате и, плотно заткнув уши белыми "аирподсами", целый день коротал за музыкой и сериальчиками, правда, инет в деревне ловил плохо, Заречного это бесило, но в целом... Особенно когда выяснилось, что сиги можно стрелять не только у деревенских пацанов, а ещё и за небольшой процент договориться с местным алкашом дядь Валерой...       ...Жить можно.