Flesh without blood

Воздух вокруг них будто раскалился до такой степени, что кожа плавилась от каждого лишнего движения, а в маленькой подсобке это чувствовалось как можно отчётливо. Сынмин не особо обращал на это внимание, ведь прикосновения Хенджина были в разы горячее: словно металл, который растекается по конечностям, облачая их в неровную железную корку. Тут было все то же самое — каждое касание будто оставляло свою невидимую метку на коже, которая затем продолжала гореть. Кровь закипает от каждого мелкого поцелуя, который Хван оставляет на чужой шее. Он осторожно спускается всё ниже, не спеша оттягивая язычок молнии на форменном комбинезоне вниз, чтобы очертить языком ключицы. Сынмин вздрагивает от такого явного желания, но не отклоняется от ласк, прикидывая, что если абстрагироваться, то всё будет не настолько мерзко. Хенджин вовсе не урод, чтобы отказываться от такой возможности, да и Киму нужно сыграть свою роль как можно убедительнее. Рано или поздно Хван бы сам начал требовать близости, ужесточив свои приставания, которые и так доставляли множество неудобств. Сынмин лишь даёт ему то, чего он так желал долгое время. Комбинезон оказывается спущен с плеч Сынмина, а футболка грозится скоро оказаться на полу или вовсе быть испорченной: Хенджин пробирается под неё, очерчивая впалый живот, играясь с пупком и поднимаясь выше к рёбрам, просчитывая каждое. Его розовые губы последний раз смыкаются на шее Сынмина, оставляя бордовый засос, из-за которого Ким слабо хнычет. Хван сразу же перебивает его поцелуем, перехватывая чужие губы в плен. Он целует с напором и проходится языком по приоткрытой нижней губе, прикусывая небольшие ранки и делая Сынмину ещё неприятнее. Хван хватает одной рукой чужие запястья, прижимая их к стене, пока вторая продолжает шариться по чужому телу, оглаживая ладонями соски. Он дёргает футболку наверх, оголяя тяжело вздымающуюся грудь. Хенджин готов поклясться, что чувствует, как под его прикосновениями бешено бьется сердце Сынмина. Он даже на секунду замирает, оставляя лёгкий поцелуй где-то в районе источника ударов, а затем снова, поглощённый экстазом, принимается за ласки: широко мажет языком по бусинке соска, чувствуя, как она твердеет под его языком. Ким пытается брыкаться, но поднятые вверх руки мешают ему это сделать. Стон вырывается сам собой, и Сынмин зажмуривает глаза, молясь, чтобы эта пытка снова не повторилась. — Что-то не так? Тебе не нравится? — ах, да! Сынмин упустил одну маленькую деталь, а именно то, что Хенджин ещё не до конца превратился в тварь, типа Чанбина, и что мнение Кима все ещё находится в приоритете. Хван никаким образом бы не упустил изменений в лице старшего. — Н-нет! Всё в порядке... Просто ты сделал мне приятно, а-а секса у меня было не особо много в этом месте,— честно признается Ким, чувствуя, как парень наконец отпускает его руки, которые скорее всего завтра покроются россыпью синяков. Хёнджин ничего не отвечает, просто смотрит ему в лицо, внимательно изучая его. Сам Хван, к ужасу Сынмина, выглядит вполне сносно для очередного психа. Особенно сейчас, когда его отросшие волосы растрепанны, губы покраснели от поцелуев, а сам Хенджин сверлит Кима до ужаса влюблённым взглядом, от которого бросает в дрожь, ведь это то самое, чего так боится Сынмин. Тёплые поцелуи покрывают всё лицо старшего. Хёнджин целует везде, куда только может дотянуться, иногда оставляя осторожный чмок на губах. — Ты же знаешь, что я никогда тебя не обижу, ведь так? Я хочу, чтобы ты доверял мне...— Хван прижимается своим лбом к чужому, сильно зажмуривая глаза. Сердце Сынмина стучит непозволительно громко и быстро, выдавая его страх с потрохами. Он по-прежнему ничего не отвечает. Хёнджину не требуется ответ, и он продолжает делать то, что начал. Он снова кладёт ладонь на быстро бьющееся сердце и оставляет поцелуй где-то за ухом, затем снова отстраняясь. Его рука скользит по не до конца расстёгнутой молнии, и он как раз тянет её до самого низа, открывая вид на чужое нижнее белье. Комбинезон оказывается практически на полу, болтаясь где-то в районе щиколоток. Ладонь скользит по члену прямо через ткань, наминая его разными способами так, что Сынмину кажется, что он начинает задыхаться. Хёнджин пристально наблюдает за чужой реакцией, пытаясь выяснить по нему, куда надавить, чтобы было приятно. Пока с этой миссией он справляется вполне удачно. Нижнее белье оказывается там же, где и комбинезон, оголяя чужой член, практически полностью набухший от возбуждения. Сынмин кидает взгляд на свою промежность и мгновенно рдеет, снова начиная пилить взглядом потолок. — Малыш, не думал, что тебя будет смущать собственный стояк, — он ухмыляется и совершает ещё пару движений вверх-вниз, наблюдая, как чужой член ещё больше наливается кровью. Вид смущенного и распаленного Сынмина пробуждает в Хенджине небывалую нежность: хочется прижать Кима к этой стене, медленно и чувственно втрахивая его в неё. Хочется оставлять сладкие поцелуи на чужих ключицах и зализывать старые отметины. Хван мягко оглаживает чужие бёдра, нарочно не дотрагиваясь до члена, который уже пачкает смазкой живот Сынмина. Хенджин резко разворачивает старшего лицом к стене так, что стояк неприятно проходится по твёрдой поверхности, от чего Ким слабо стонет. Он зажмуривается, глаза готовы вот-вот быть застелены пеленой слёз, потому что его разум продолжает противиться происходящему. Хочется оттолкнуть, ударить или вовсе стукнуть чем-то тяжелым, чтобы пробить череп раз и навсегда, но надо держаться ради самого себя. Тело мгновенно теряет контроль, когда Сынмин чувствует тёплый язык между ягодицами. Хёнджин оставляет пару поцелуев на светлой коже, неприятно засасывая её, а затем снова переключается на дырочку, которая продолжает сжиматься, не готовая к новым ощущениям. Хван лижет рвано, проходясь всем языком по сфинктеру, разводя половинки. Мягкие стенки начинают поддаваться напору, а Сынмин утыкается лбом в стену, пытаясь совладать с собственным дыханием, которое перебивается диким стуком сердца. Хочется плакать от безысходности, ведь это так чертовски приятно и мерзко одновременно. Грудная клетка разрывается от всех противоречий и кислорода, который не может пробраться до легких. — Всё хорошо? — Хван прекращает все ласки, и Ким рассеянно оборачивается через плечо, сталкиваясь с не менее озадаченным Хёнджином, чьи губы покраснели, а подбородок испачкан в слюне. Сынмин находит в себе силы только на то, чтобы слабо кивнуть и обратно вжаться лбом в стену, снова чувствуя напор, с которым язык Хвана проникает в его нутро, растягивая. Это слишком головокружительно, что Ким не представляет, как ему удержать себя на ногах, ведь они предательски дрожат, под стать всему его телу, которое против воли своего хозяина охотно поддаётся ласкам. Разум настолько затуманен, что Сынмин даже не слышит, как расстегивается молния на чужом комбинезоне, и как сама ткань падает ему куда-то под ноги. Хенджин оставляет поцелуй где-то на пояснице и быстро поднимается с колен, чтобы одним толчком войти в разморенное тело Кима. Прошибает будто разрядом тока, да так, что его отголоски ударяют по самому сердцу. Сынмин давит в себе вопль боли, пытаясь привыкнуть к жжению и чувству заполненности, от которого никак не абстрагироваться. Дыхание Хенджина попадает точно в выемку между шеей и плечом — парень сам пытается привыкнуть к тем ощущениям, о которых грезил приличное время. Слышно только прерывистое дыхание младшего, пытающегося двигаться в узости. Сынмин сжимает зубы, стараясь игнорировать всё вокруг и желая добиться хоть какого-то наслаждения для себя. Хван сыплет поцелуями по всевозможным местам, чувствуя на подсознательном уровне, что его малышу нехорошо. Он пытается сделать толчки умеренными, сокращая расстояние между их телами до непозволительного минимума. Сынмину же кажется, что он сходит с ума, утопая в непонятной патоке из чувств, в которых он уже совершенно запутался.

***

Голова разрывается от мигрени, а в рот и нос будто насыпали песка. Нет никаких сил, чтобы элементарно повернуть голову в сторону или хотя бы открыть глаза. Кажется, будто ресницы слиплись, и веки теперь вовсе не разомкнутся. Все тело объято непонятной тяжестью, граничащей с болью. Чонин и не против. Сейчас он бы очень хотел оказаться под землёй: конечностями было бы не пошевелить, а кислород был бы в принципе ни к чему. Но чувства — предатели, которые постепенно возвращаются к Чонину. Они всегда являются ложкой дёгтя в Яновой бочке мёда. Ведь сейчас именно устойчивый запах медикаментов даёт ему понять то, что он все ещё, к несчастью, жив. Хочется залиться истеричным смехом, но парень чувствует, что не способен даже на такое элементарное действие: кожа в уголках губ совсем тонкая, покрытая корочкой запекшейся крови, которая может от любого малейшего движения лопнуть, застилая лицо кровавыми реками. Чонин и так уверен, что сейчас он выглядит не комильфо, и как-то не хочется усложнять ситуацию. Остаётся только тихо лежать, искусно имитируя труп; может хоть так его никто не побеспокоит ближайшие пятнадцать минут. Ян расслабляется ещё больше, прислушиваясь к своему дыханию, пытаясь не делать слишком громкие и глубокие глотки воздуха. Он концентрируется на розовой плёночке век, через которую пробивается свет тусклых медблочных ламп. Чонин будто спотыкается: он вовсе перестаёт дышать, а глаза не шевелятся под веками, когда он слышит странные звуки, раздающиеся по палате. Сынмин уж не стал бы так растрачивать слезы на него, не очень-то это на него похоже, а Феликс, наверное, и глазом не моргнул, когда его выносили из злополучной камеры. Замешательство на грани с интересом становятся сильнее боли. В одночасье кажется, что Чонин готов оторвать голову от подушки и посмотреть на гостя. Но конечно же этого не происходит. Под веки будто насыпали песка, но парень с трудом их разлепляет. — Боже! Наконец-то!— раздаётся совсем рядом с ним. Голос чуть срывается, но это ничуть не мешает Яну определить его хозяина. Вывод оказывается более чем шокирующим, что Чонин даже первые секунды не может поверить, что это происходит именно с ним. Но кто бы сомневался! Там, где Чонин попадает в очередную передрягу, всегда появляется Бан Чан. И всегда это происходит как бы невзначай. Ян слишком заебался верить в эти идиотские совпадения, которые всегда выходят ему боком. — Что ты здесь делаешь? — голос младшего звучит омерзительно, будто кто-то завёл древний механизм, который уже даже не в состоянии провернуть хотя бы одну шестеренку. Язык пересох и прилипает к небу, поэтому привести его в действие оказалось непосильной задачей. — Я испугался... Чанбин совсем сошёл с ума. Этот ублюдок просто не понимал, что творил...— Чан сходит на шёпот. Чонин находит в себе ещё чуть чуть сил, чтобы повернуть голову в бок и заметить, что мужчина расположился прямо перед его койкой на коленях. Его ладонь медленно скользила по покрывалу, пока не достигла ладони младшего. — Ты же запомнил мои слова, Бан Чан?— эти слова звучат слишком отрезвляюще. Бан даже перестаёт медленно проводить своими пальцами по подушечкам чужих и вскидывает голову вверх, чтобы заглянуть в лицо младшего,— И я не поменяю своего решения.