Flesh without blood

Чонину все ещё тяжело свыкнуться с происходящим. Вот он наблюдает за тем, как Сынмин скидывает на пол грязное постельное белье и сворачивает пожелтевший от времени матрас, оголяя железные пружины, на которых тот ютился приличную часть своей молодости, проведённой здесь. Ян пытается вырубить внутреннего эгоиста и свыкнуться с мыслью, что время Кима наконец-то пришло, и он совершенно никто, чтобы мешать этому. Просто пора перестать жевать сопли и выбираться из-под крыла мамочки. Примерно что-то такое сказал бы Сынмин. Ночь накануне была тяжёлой для всех, особенно для их камеры. Никто из них не смог сомкнуть глаз или закрыть рта. Они говорили долго, будто это была последняя ночь в летнем лагере — время для обсуждения секретиков, накопившихся в течение всей смены. Сынмин же с удовольствием ими делился, желая, чтобы у Чонина они отпечатались на подкорке мозга, и он грамотно мог ими воспользоваться. Делая такие великодушные "подарки" напоследок, Ким лишь пытался скрыть свою тревогу. Судьба младших, после того как двери за ним захлопнутся, станет абсолютной загадкой. Зубная щётка летит в мешок с ненужным барахлом. Сынмин избавился практически от всего, что могло бы связывать его с этим местом. Но все же оставались ещё парочка вещей, отяжеляющих его душу. От одной из этих вещей нужно было избавиться как можно быстрее, желательно как можно жёстче, да так, чтобы оставило гниющую рану на сердце. Ким собирается слегка развлечься напоследок, ведь он проиграл эту битву не до конца, о чем напоминают иногда зудящие синяки на запястьях. Ручка, стащенная из библиотеки, будто оттягивает внутренний карман своим весом. Старший старается не отвлекаться на это, продолжая разрушать своё гнездышко. — Ты же будешь мне звонить? — вопрос Чонина не становится чем-то неожиданным. Он сидит на койке и смотрит на него в упор, просверливая своими стеклянными глазами. От этого взгляда хочется убежать или вовсе скрыться. — Конечно. Ещё с вами будет Минхо, а через него я в любом случае могу узнать что угодно,— он пытается давить улыбку, делая вид, что все прекрасно, да, просто отлично! Чонин просто молча подходит к нему и утыкается в чужое плечо, а затем вовсе кладёт на него свой подбородок, вжимая старшего в свои объятия. Ким совсем не сопротивляется, отвечая на чужую слабость, словно Чонин его собственный ребёнок, которого так тяжело покидать. — Ты же ничего ему не скажешь?— Сынмин прекрасно понимает, что он имеет в виду, и на секунду вырывается из чужих тисков. — Я хочу кое-что ему оставить, думаю, этого вполне достаточно. Не хочу сталкиваться с ним напрямую,— он приглаживает торчащие волосы на чужой макушке, стараясь сказать эту фразу как можно ровнее. — Мне страшно. — Не повторяй больше такого вслух,— он сжимает лицо Чонина в ладонях, заглядывая в глаза,— Империя Чана скоро падёт, и у тебя есть всё, чтобы этому поспособствовать. Яну кажется, что он снова стал пугливым первоклассником, которого мать отправляет первый раз в школу, подкладывая в ланчбокс записку с трогательным "У тебя все получится!". Но Чонин же знает, что все будет совсем не так. Он знает, что есть злые учителя, которые иногда не против треснуть тебя линейкой или поставить плохую оценку просто так. Сынмин ему врёт, но он снова проглатывает эту ложь, падая в ту же яму снова и снова. *** Все сливается в одно цветастое месиво, когда под всеобщий гогот и смешки Чанбин вырывается из камеры. "Он даёт всем трахать малыша Феликса" так и звучит набатом в голове, отдаваясь эхом по всей черепной коробке. Чужой высокий голос не прекращает повторять эту фразу раз за разом, пока Со путается в своих ногах и бесконечных коридорах этой проклятой дыры. Пальцы цепляются на поворотах за шершавые стены, и на них остаются мелкие раны, которые колются и щиплют. Камера Чхве является чем-то вроде местного притона, которое в своё время не посетил только ленивый. Чанбин же от таких мест воздерживался, ведь у него была своя шлюшка. Надобности не возникало, но ноги дорогу знали. "Комнату для утех" вычислить было проще всего: это единственная дверь в корпусе, которая почти всегда закрыта не на замок. Только дёрни ручку и все удовольствия на твой вкус! У Чанбина это вызывает только гримасу, когда железная дверь, не пропускающая ни единого звука, возникает перед ним. Он тянет ручку, не раздумывая, и затхлый воздух мгновенно ударяет в ноздри. Хочется отвернуться или зажать нос рукавом, но от концентрированного запаха духоты, пота и мочи некуда было деться.  Со просто старался сконцентрироваться на поиске, обшаривая взглядом каждую разворошенную койку. Всем было абсолютно насрать на присутствие Чанбина, ведь здесь работал принцип "бери и трахай" — все общее, так сказать. Всегда находился мальчик, зажатый в угол, который даже не смеет отказать, а в случае непослушания просто получит пару воспитательных прямо по рёбрам, да так, что багровые кровоподтеки потом неделями не сойдут.  Чанбин уверен, что Феликс не получил ни одного, ведь он послушный мальчик. Ну или был таковым. В комнатке два на два вряд ли заблудишься, поэтому Чанбин особо долго не теряется — сразу обращает внимание на трёх амбалов, столпившихся у нижнего яруса одной из кроватей. Особо отличительных звуков слышно не было, кроме хлопков и хлюпанья, которые иногда прерывались пошлыми смешками и комментариями. Чанбин просто замирает, а сердце начинает заливаться в бешеном припадке, когда он замечает чужую макушку. Это он. Феликс. Его малыш — Феликс. Сомнений нет, что это тот парнишка, чей низкий смех пробирался под кожу и рассыпался по крови пузырьками. Но от того парня мало что осталось — Чанбин убил его, а труп закопал куда подальше, возможно, посадив сверху какую-нибудь миленькую клумбу, которая несла лишь эстетический характер, как и те дежурные улыбки, которые Ли каждый день посылал Чанбину. Огромный мужик трахает Феликса, лежащего спиной на скрипучем матрасе, а второй пытается присунуть ему в рот, пока тот особо-то и не сопротивляется. Ли просто прикрывает глаза и податливо насаживается на чужой член, проезжаясь тазом по замызганной простыне, которая совсем измялась под ним и стала больше походить на половую тряпку. Чанбин не может смотреть на это все — его хватает лишь на пару секунд. Он дёргает мужика за плечи, оттягивая его назад. Феликс распахивает глаза и давится членом, когда понимает, что происходит что-то неладное. Второй мужчина перестаёт толкаться в его рот и пытается как-то протестовать, но эти попытки пресекаются Чанбином, который мажет ему кулаком прямо в скулу. Тот отлетает прямо на пол, так и оставшись в спущенном до колен комбинезоне. — Ты что, блять, здесь забыл?— Феликс по пояс голый, только одна футболка болтается на худых плечах, так и сидит на этой скрипучей койке с присохшей к бёдрам спермой. — Я пришёл, чтобы забрать тебя,— Со чувствует себя полнейшим придурком. Парень на него скалится и оттягивает футболку вниз, прикрываясь. Кажется будто Ли вот-вот вскочит и вцепится ему в лицо: глаза горят, а конечности сокращаются в спазмах. — Тебя никто не просил об этом, — он остервенело оглядывается в поисках своего белья, а затем спешит натянуть его. — Ты просто ещё не до конца осознал, в какую дыру попал. Чхве никакой не спаситель... Феликс резко прерывает его. —...Я в этой дыре с тех пор, как попал сюда. И меня много кто уже успел трахнуть, как ты мог заметить. Да ты сам это делал, и тебе было насрать, что я чувствую. Так вот — можешь ликовать! Ведь я ничего не чувствую,— он вскакивает и становится практически вплотную к Со.— Ты добился того, чего хотел. Феликс находит свой комбинезон и спешит покинуть эту камеру, по пути натягивая на себя несчастный предмет одежды. Они сталкиваются плечами, и Ли тараном продолжает идти вперёд, словно он прошёл через воздух. Частично это было правдой. Ведь парень поклялся, что Чанбин теперь для него мертв, и никакие приступы благородности не изменят ничего. Малыш Чанбини просто хочет вернуть старую игрушку, которой место давно на помойке: краска давно облупилась, а шестеренки заржавели.