hostage of love.

донхёк плохо помнит, как оказался у джено. просто в один обычный будний день его окружила невиданная прежде роскошь, а на шее сомкнулась золотая цепь. невидимая, но невыносимо тяжёлая. а дальше сплошной дым вокруг: в мыслях, в лёгких, в воздухе. все амбиции, цели и мечты обратились в никчёмные потребности в материальном и грязном. и никто не позволяет вставить хоть слово. правило номер один: меньше говори, больше работай ртом. донхёк плохо помнит, кто он и откуда. какого цвета был потолок в его детской комнате, чем пахла выпечка в пекарне напротив дома. прошлая жизнь кажется чем-то вырезкой из семейного кино про чужих людей, и туда путь заказан. из того мира остаётся лишь имя и внешность, которые превратились в оболочку для безграничной пустоты. правило номер два: хочешь выжить — забудь, кем ты был, и не пытайся разгадать, кем станешь завтра. донхёк зачем-то пытается жить. а после случается то, что он запомнит навсегда. появляется марк. и донхёк детально может пересказать их первую встречу. джено богат, и за это приходится платить чужими жизнями. джено богат официально, потому грязной работой занимаются его палачи. личные и наёмные. обычно всё проходит легко и гладко, но в этот раз цель слишком опасна. нельзя оставлять следов. нельзя никому доверять. и джено решает обратиться к лучшему. у марка нет покровителей, начальников и надзирателей. он остаётся верен ровно до полного выполнения заказа и не оставляет за собой следов, исчезая после каждого дела на неопределённый срок. и у него нет личных претензий к джено, потому более идеальной кандидатуры не найти. — цель? — мистер ким. сколько? — отдай мне вон того мальчишку, и мы в расчёте. — марк, деньги не проблема. на них ты можешь… — я не ясно выразился? джено приходится согласиться. с марком бесполезно торговаться, и это первое, что запоминает о нём донхёк, пока неосознанно разглядывает сильные руки и яркого дракона на броской красной рубашке, а после ловит дерзкую улыбку, адресованную лично ему, и чувствует, как в нём начинает просыпаться личность. дальше донхёк помнит страх, что марк не вернётся. провалит задание, или же джено решит избавиться от своего меча, утопив его на дне безымянной реки. но марк всегда возвращается. говорит что-то о том, что бог на его стороне, и прячет крест под воротник рубашки. донхёк считает этой высшей степенью богохульства, но высказать свои мысли вслух боится. ему всё ещё кажется, что его просто переводят из одной клетки в другую, когда марк выводит его за руку из резиденции джено и усаживает на переднее сидение своей ядовито-жёлтой феррари. — ты совершенно свободен, — спокойно говорит марк, когда за окнами начинает мелькать городская трасса. — можешь сбежать в любой момент, если пожелаешь. донхёк помнит, что он выбирает остаться, потому что он теперь никто из ниоткуда и бежать ему совершенно некуда, а ещё марк приятно пахнет и рождает в душе непонятное спокойствие, даже если его руки по локоть в чужой крови. никаких пугающих карнавальных масок, скрывавших от простых людей сущность джено. донхёк не запоминает их дорогу в ночь, но в свободное время по кусочкам собирает одну из самых важных сцен после. марк привозит его к безграничному морю, мирно проживающему уже вот тысячную жизнь, и долго-долго с ним разговаривает. вырывает из когтей пустоты ту самую личность, которой донхёк когда-то был. неопределенное количество времени. проходит примерно столько, прежде чем золотая цепь на шее донхёка сменяется поцелуями, и он вновь способен сделать глубокий вдох, вбирая в себя свободу вместе с морским воздухом. холодно. порывистый ветер разгоняет волны и пытается отбить у тяжёлых дождевых туч безоблачное небо, но донхёк помнит только тёплые объятия марка со спины, в которых он растворяется без остатка, вновь забывая себя. потолок в детской был нежно-голубым. из пекарни напротив изумительно пахло корицей. марк для донхёка теперь семья. — мне нужно будет разобраться с одним делом. это займёт время. и хоть мы с тобой договаривались, что ты совершенно свободен, — из-за шума прибоя голос марка звучит немного приглушенно, но донхёк старается внимать каждому слову. — дождись меня. — непременно, — донхёк вспоминает чувство грусти, но старается его не показывать, немного вымученно улыбаясь. — ты ведь всегда возвращаешься. а ещё донхёк с невероятным смущением будет думать об их совместной ночи перед уходом марка, несмотря на то, что когда-то ему доводилось творить более откровенные непотребства. с марком всё иначе. в дрожь бросает от того, насколько чувственно он может дарить любовь. с каким трепетом он касается ладонью щеки донхёка, насколько нежными могут быть его руки, отнимавшие чужие жизни и сжимавшие рукоять пистолета. донхёк чувствует, что сердце сбивается с ровного ритма, когда на киноплёнке памяти вновь всплывают образы тех моментов, когда марк оставлял россыпь поцелуев на внутренней стороне бедра и заставлял кричать от наполненности эмоциями. и каким открытым был перед ним донхёк тогда. не только телом, но и всей своей вновь набравшей цвет душой. не без усмешки прокручивает в голове своё безсознательное желание сжать в ладони крест, словно в любой момент готовый разорвать марку обнаженную грудь за насмешку над небом. и хвалит себя за то, что зацепился всё же за серебряную цепь у марка на шее. самую настоящую, а не образную, которую марк выбрал носить сам. и которую донхёк совершенно случайно порвал на пике наслаждения. тревогу донхёк пытается спрятать как можно дальше. избавиться от неё всеми возможными путями, но стереть её сложнее собственной личности, а марка нет больше недели, но вера в его возвращение куда сильнее всех прочих сомнений. — спасибо, что остался на моей стороне, — марк тепло улыбается и прячет крест под воротник броской красной рубашки с ярко-зелёным драконом, а после заключает донхёка в крепкие семейные объятия. — чистой воды богохульство, — наконец со спокойной душой комментирует донхёк. и на его шее расцветают новые поцелуи.