hostage of love.

яркая мишура, блёстки повсюду и россыпь конфетти. творческий беспорядок, творящийся в голове донхёка, удивительным образом материализуется в реальности. и всё блестит, сверкает, переливается радугой на свету, не позволяя серой реальности пробиться в комнату, в четырёх стенах приютившей космос. к утру не выветрившийся хмель в крови заволакивает некогда ясный взгляд туманностью и разглядеть в нём остатки сознательности всё никак не выходит. и клубничный бальзам от маленьких трещинок более не спасает губы, добавляя в образ донхёка ещё больше взбудораженности и практически ребяческой возбужденности. — почитай мне, — голос для шести утра удивительно бодрый. — я знаю, что ты всегда носишь в рюкзаке книжки. и действительно. на самом дне оказывается потрёпанный томик японских новелл, написанных в послевоенные годы. там, на пожелтевших страницах, рассказы о бесконечных попытках обрести себя в полностью перевернувшемся мире, здесь — беспечная юность без имён и целей. и благодарность мирному небу за то, что в рассветных лучах хорошо воспринимается текст. марк, сказать честно, не может ответить на вопрос о том, как он попал на шумную вечеринку и остался на ней самым последнем гостем, встретив утро на краю чужой постели. как и не способен объяснить своё дикое волнение, волнами расходящееся по всему телу и размывающее текст в нечитабельные линии. просто в какой-то момент желание стать если не центром, то хотя бы частью мира донхёка, пересиливает неуверенность, сомнения, принципы и правила, и марка затягивает в самый центр событий. его за руку приводят к сердцу до трёх часов не стихающей музыки и оставляют на произвол судьбы. огромная толпа, но он один. и только донхёк лишь своим существованием спасает от одиночества. и действует как магнит — марк не способен уйти, даже если ему здесь совершенно не нравится. а теперь они остаются абсолютно одни. и чёрным по белому написанный текст рождает в голове картины куда более масштабные и невероятные, нежели разноцветный коктейль в стакане, отводя всё дальше от реальности. донхёку весело. донхёку нравится, а марк прикладывает все усилия, чтобы со своей задачей справиться на отлично. так же, как он делал на семинарах и лекциях бесчисленное количество раз до этого самого момента. — ты похож на роман в твёрдом мрачном переплёте, — донхёк не даёт дочитать до конца. устраивается рядом с марком и облокачивается на спинку кровати. голос его неожиданно тускнеет. — никому не хочется брать его в руки, потому что обложка отталкивает. слишком сложно, слишком нудно, но если всё же перебороть свои глупые стереотипы и наконец прочесть, то уже никогда в жизни не забудешь ни название, ни автора, ни главных героев. марк захлопывает книжку и убирает на тумбочку рядом. внутри всё взрывается тысячей фейерверков от присутствия младшего рядом. замирает на долгое мгновение и вновь расходится бурей по кровеносным сосудам. донхёка не смог бы создать ни один из известных авторов, не смог бы придумать ни один художник мира. он, сочетающий в себе тысячу и один контраст, не подвластен силе человеческого воображения, и разговор по душам между ними кажется невероятным сном. — а я как иллюстрации к сказкам. всех привлекает, всем нравится, но никто в жизни не попытается даже узнать имя художника, вложившего в них силы и время, — устанавливается долгая пауза перед чем-то особенно важным. — что ты нашёл во мне, марк? предполагать, что проницательный донхёк не заметит осторожных взглядов, скрытых посланий в литературных примерах для групповой работы и исписанных в стихах запястья, было бы слишком наивно и глупо, потому марк к подобному вопросу давно готов, даже если и думал, что ответ на него никогда донхёка не заинтересует. — тебя, — удивительное спокойствие охватывает всё естество, потому что делиться чувствами в подходящее мгновение так легко. — и целую вселенную. донхёк всё ещё пьян немного. он жмурится от настойчивых весенних лучей, и мишура нелепо путается у него в пшеничных волосах, но за попытку сохранить невозмутимость надо отдать ему должное. как и за его общительность, неповторимой характер, целеустремлённость и даже за моментами глупое упрямство. за милосердие и постоянную готовность вести борьбу за справедливость. за невероятное умение сводить сердце с ума и сохранять при этом детскую невинность. марк не может сдержать мягкой улыбки, вызванной вытесняющим волнение теплом. ведь донхёк устраивается у него под боком, прячась от солнца и серьёзных разговоров про чувства. обнимает крепко за талию и, добиваясь ощущения уюта, наконец даёт самый подходящий ответ. — приходи ко мне почитать перед сном, — тихий выдох. — даже если в мире останутся только самые занудные книжки.