hostage of love.

где-то вдалеке слышится вой полицейской сирены, в нью-йорке символизирующей начало нового дня, полного неожиданных сюрпризов. солнце на высоких скоростях стартует с линии горизонта, дабы не пропустить ничего интересного, и непоседливыми бликами разбегается вдоль небоскрёбов. зрелище отнюдь завораживающее, но достаточно приедающееся, чтобы пожелать променять его на спокойствие. рядом лежит разряженный телефон с разбитым экраном, в кармане остаются лишь батарейки от старенького плеера, разломанного при неудачном падении. последняя сигарета из пачки этим не задавшимся утром ассоциируется с семизначным джекпотом, потому марк довольно долго решается её закурить. щёлкает зажигалкой с каким-то трепетным волнением в груди, но спасительный огонёк так и не загорается, даже если попытаться ещё несколько раз. даже если вложить в это действие всё своё раздражение. марк не выдерживает: сбрасывает с крыши ни в чём не повинный кусок пластика, рассыпает возле себя табак и топчет остатки сигареты грязно-белыми кроссовками. не сказать, что ему становится особенно легче, но этот эмоциональный всплеск опустошает его до конца. он всё же решает отправиться домой и забыть ночной проигрыш как страшный сон, но не успевает. — так и знал, что найду тебя здесь, — нежный голос донхёка довольно тяжело расслышать за шумом просыпающегося города, но это единственное, в чём марк всегда достигает успеха. — с кем ты подрался в этот раз? марк ничего не отвечает, потому что не знает их имён и не отличает смазанных агрессией лиц, потому лишь беззаботно пожимает плечами. ему удаётся сбежать живым, и он надеется, что решившие напасть толпой тоже никогда не вспомнят его отличительных черт. — всё с тобой ясно, — и в этом разочарования гораздо больше, чем в невысказанных нотациях о том, где лучше не ходить и чего не стоит произносить вслух. — твою маму вызвали в ночную смену, потому она попросила меня приготовить завтрак и проследить за тобой до лекционного кабинета, чтобы ты не решил пройти мимо. марк пытается самостоятельно ответить на вопросы о том, почему донхёк всё ещё с ним возится, позволяет вести с ним себя по-скотски и оставлять на своей хрупкой шее собственнические отметки, но мыслительные процессы отказываются запускаться. особенно после того, как взгляд цепляется за короткие домашние шорты и колени в почти сошедших синяках. короткое замыкание, от которого по венам расходятся ведущие к возгоранию разряды тока. донхёк ёжится, натягивает до конца рукава безразмерной белой кофты и с резким «я тебя предупредил» уходит с крыши. марк надеется, что виной тому резкие порывы неожиданно холодного весеннего ветра, а не его легко читаемые мысли, в которых он своими разбитыми губами бесполезно пытается залечить чужие раны. у порога пахнет свежеприготовленными тостами и мамиными духами, которыми она никогда не пренебрегает даже перед выходом на работу. марк до сих пор не понимает, как получается так, что он постепенно превращается в отброса улиц, пока его родительница закрывает одно дело за другим в полицейском участке. донхёк не понимает тоже, потому ставит перед марком яичницу, тосты и стакан апельсинового сока, но не садится напротив. не пытается завести разговор или смягчиться во взгляде. только облокачивается на кухонную столешницу, складывает руки на груди и доводит атмосферу до предельной степени напряженности, никак не способствующей появлению аппетита. марк старается не обращать внимания, отламывает кусок хлеба и жадными глотками пытается запить свою жизненную несостоятельность. естественно, что у него ничего не выходит, потому что донхёк продолжает эту адскую пытку молчанием. — что не так? — устало и даже немного грубо. — ты ведь не понимаешь, что скатываешься? ты ведь не такой и мог бы… — донхёк резко переходит на эмоции и пытается произнести всё на одном дыхании, но марк перебивает его. — давай не будем, — обрывает на середине предложения, встаёт из-за стола и уже собирается уйти в комнату, чтобы показательно хлопнуть дверью, но так и замирает на месте, потому что слышит то, что ранит сильнее чужих кулаков, кастетов и новостей о домашнем аресте. — если ты не перестанешь так себя вести, я уйду, — донхёк произносит это впервые. со всей серьёзностью и непривычно холодно. — устал постоянно за тебя переживать и не иметь возможности хоть что-то с этим сделать. пообещай, что перестанешь, или я предпочту и вовсе исчезнуть из твоей жизни. отчаяние и утомлённость пропитывают каждую паузу между словами, и марк понимает, что в этот раз ему не удастся разрядить обстановку шутками про плохих парней, сомнительными девизами улиц и попытками доказать, что в каждом действии есть смысл. приходится в несколько коротких мгновений разложить все свои эмоции, чувства и помыслы по местам, чтобы не пожалеть о последующих сказанных словах. (словно подготовиться к экзамену в последний день, потому что все сроки горят, и страх начинает действовать как катализатор к действию) марк медленно оборачивается и сталкивается с донхёком взглядами, и в глазах напротив читается то самое одиночество, от которого сам марк пытается всю жизнь бежать. одиночество, созданное руками самого близкого и родного человека, которое куда страшнее непризнания обществом или же предательства знакомыми. приходится сделать выбор решить то, о чём марк долго думает бессонными ночами, когда совесть всё же вспоминает про своё существование и начинает долго и нудно причитать о том, что всё неправильно, и только в этот самый момент марк с ней соглашается. неправильно пропадать по ночам, пить до рассвета и драться в подворотнях, избивая тех, кто слабее, или же терпя побои сильных. неправильно пропускать занятия, грубить маме и устраивать сцены в полицейском участке. как и неправильно считать, что человечность — всего лишь навязанный обществом стереотип, против которого нужно устраивать ежедневные бунты. что же тогда правильно? встречать рассветы на крыше вместе с донхёком, нежно целовать его шею и запястья, не оставляя на них уродливых синяков. пить апельсиновый сок в перерывах между парами, помогать маме с делами, а не создавать новые. вызывать улыбки, а не доводить до слёз. правильно переплетать с донхёком пальцы и не стесняться своих вечно сбитых в очередной драке костяшек, слушать его замечательный голос и играть для него на гитаре, вместо того чтобы прожигать и топить свои таланты в сизом дыму. донхёк любит марка, поэтому терпит. марк тоже любит донхёка, и этого ему никто не навязывал. донхёк выглядит абсолютно потерянным и вновь пытается спрятаться, крепко сжимая рукава. трепетный. даже при всей невероятной силе духа требующий защиты. у марка сердце сжимается и грозится вот-вот остановиться окончательно, потому он сокращает расстояние и донхёка, пытающегося отмахнуться и вырывающегося, заключает в крепкие объятия. — я обещаю, — тихим шёпотом, который донхёк всё равно отчётливо слышит, ведь это самые важные слова, приравнивающиеся ко всем ещё не озвученным признаниям в любви. донхёк успокаивается. отпускает измятую ткань и пальцами за плечи марка цепляется, позволяя обнимать себя отчаянно и как никогда нежно целовать. у марка саднит разбитая губа, но он не останавливается, потому что впервые за долгое время поступает правильно. ощущать тепло донхёка и вдыхать его неповторимый запах, абсолютно всегда напоминающий о весне, куда важнее погони за опьяняющим чувством пробудившегося адреналина в крови. у них остаётся буквально минут тридцать, до того как прозвенит будильник, и марк донхёка утягивает на собственную узкую кровать, где солнечные зайчики уже вовсю скачут по пропахшим табаком простыням. зацеловывает синяки на хрупких коленках и словно впервые пробует ласку, нежно прописывая клятвы на внутренней стороне бедра. правда обещание марк всё равно нарушает буквально через несколько дней, ввязываясь в драку с капитаном футбольной команды, — тот всех раздражает и обзывает подругу марка не самым лестными словами. именно поэтому донхёк всё понимает, никуда не уходит, но всё равно марка в воспитательных целях устраивает на подработку в ближайшую пиццерию. а после бережно обрабатывает свежие ссадины.