hostage of love.

игривые солнечные зайчики скачут по стенам, с любопытством рассматривают сваленные в углу бесконечные листы, запачканные чёрным грифелем, и без спроса лезут в постель, обжигая скулы, подбородок и лоб. озорные хулиганы, которым не знакомо понятие личного пространства, заставляют марка недовольно пробубнить нечленораздельные ругательства и с головой накрыться старым колючим пледом. терпение заканчивается быстрее кислорода, и марк резко подрывается на кровати, едва не ударяясь головой об потолочный скос. — как же безумно сильно вы его напоминаете, — он с горечью обращается к незваным гостям, вызывая у них беззвучный смех, и с силой сжимает края покрывала, а у самого руки чешутся рисовать. и игнорировать это желание сложнее, чем терпеть боль в кистях, ожоги на пальцах и сбитые костяшки, но марк из последних сил сдерживается и с сожалением думает о том, что собственные руки превратились в отражение его проклятой души. он себе такими не позволит марать чужую ангельскую чистоту. солнце прячется за тучами, и небольшая студия возвращает себе свой унылый затхлый вид. серые стены в пятнах уже давно никто не белит, неисчисляемые книги по рисунку никто не читает и на пожелтевшем полотне никто не рисует. марк изначально пророчит себе будущее где-нибудь в утопающей в аромате апельсинов италии, но беспечно и глупо об любовь спотыкается. все самые невероятные пейзажи, чётко расставленные натюрморты, красками насыщенные портреты — всё теряет былую привлекательность, перестаёт вдохновлять, тускнеет на фоне едва заметных веснушек и кристально-чистого смеха. марк окончательно и бесповоротно влюбляется, теряя интерес ко всем прочим образам, день и ночь в голове прорисовывая один единственный облик. и терпит самое сокрушительное поражение в своей жизни. перечеркнутые скетчи, порванные альбомы, выброшенные полотна — карандашный грифель с красотой донхёка не справляется, и марк с каждым днём всё сильнее от мира закрывается, стараясь работать только с чертежами. в пыль обращается акварель, засыхает гуашь. а после все эти семейные драмы, проблемы с финансами, взрослая жизнь — марка затягивает в глубокий чёрно-белый омут рутины, и он перестаёт верить в сказки. забывает про далёкую италию и только украдкой наблюдает за донхёком. тот неизменно улыбается по-весеннему мягко и счастливо смеётся. закатывает рукава хлопковой рубашки, беззаботно открывая миру созвездия родинок, и пачкает пальцы в чернилах шариковой ручки, домучивая очередной конспект по экономике. притягательно пахнет апельсинами и с какой-то необыкновенной грацией в каждом движении зачёсывает назад выжженные на солнце волосы. воплощение жизни, торжество мироздания. сияет и блещет энергией. от марка в это время остаётся лишь мрачная тень самого себя, подделанная неумелым творцом проекция, но почему-то донхёк его всё равно замечает. сначала просто приветливо машет ладонью и в шутку подмигивает, а после каким-то образом заполняет собой всё пространство. напрашивается марку в друзья, активно предлагая свою помощь в каждом деле и пытаясь стать кем-то вроде личного психолога. марка подобный расклад совершенно не устраивает. ему не нужен костоправ души в лице донхёка, не нужны вечеринки, шумные компании и чрезмерная доброжелательность. нужен лишь сам донхёк, его медовый голос и тёплый взгляд. его дурацкая привычка невидимкой открывать дверь марка и вламываться в его личное пространство без предупреждения; его манера лежать поперёк кровати и рассказывать о далёких звёздах, биржах, социальных проблемах… но только не это идиотское чувство вины, взявшееся из ниоткуда, и попытки превратить марка в очередное фальшивое подобие солнца. — не понимаю, почему ты всегда такой хмурый, — с разочарованием произносит донхёк, и марк чувствует себя неудавшимся социальным экспериментом. потому что не могу тебя рисовать, не могу целовать, не могу показать тебе свои секреты и слабости, потому что ты заслуживаешь лучшего, — думает марк, но отвечает лишь: — я не хмурый. я просто другой. — не понимаю. — ты и не поймёшь. марку не хочется делать донхёку больно, не хочется ругаться с ним, но у него не остаётся другого выхода. ему нужно всё или ничего, но он сам себя крестит безвольным трусом, потому не решается вступить в борьбу за обладание всем, и с тяжелым сердцем прогоняет донхёка из своей жизни прочь. и вот без донхёка становится ещё хуже. у марка начинают трястись руки, он роняет зажженную сигарету себе на ладонь и громко матерится. пропадает на подработках и от одиночества заводит разговоры с обнаглевшими солнечными зайчиками. марку кажется, что он излишне драматизирует, но он всё равно никак не может совладать со своей тонкой душевной организацией и бешеным сердцем. ещё и донхёк ему вдобавок постоянно снится. то мягко обнимает во сне, то пачкает руки в марковых красках, то в пыль обращает пастель. марку так хочется вымолить разрешение рисовать, попросить шанс разлюбить, но он словно уходит с головой под воду и теряет возможность говорить. просыпается марк с дрожью на кончиках пальцев, с болезненным вдохновением, с обжигающим стыдом возбуждением. всё это приходится смешивать с пеплом — марк списывает слёзы в уголках глаз на дым дешёвых сигарет. но после потери надежды иногда случается чудо. марку везёт попасть в число избранных. субботнее утро, редкий выходной. марк сонно трёт глаза рукавом серой кофты (не сказать, что он вообще спал этой ночью) и открывает дверь, чтобы забрать бутылки с молоком, но так и замирает на месте. перед ним стоит взволнованный донхёк, закусивший нижнюю губу и спрятавший руки за спиной, и это больше походит на игру больного воображения, нежели на реальность, но донхёк никуда не исчезает даже после того, как марк растирает глаза до красноты. — что ты… что ты здесь делаешь? — хриплым голосом спрашивает марк, сдерживая порыв то ли захлопнуть дверь, то ли кинуться с объятиями. — нарисуй меня, — вместо приветствий, громких «я тебя понял» и неуместных «как дела?» донхёк протягивает коробку с новыми маслеными красками, и марк не может ему отказать. ведь это самое разрешение, которое марк так долго и безумно ждёт. божье благословение. ангел позволяет себя написать. марку с его грязной душой и безобразными руками. марку думается, что его талант выкупают у дьявола, — ведь стоит коснуться кистью пожелтевшего полотна, и дрожь в руках унимается. донхёк занимает совершенно простую позицию, усаживаясь на край чужой кровати (непривычно скромно), но марку даже это кажется произведением искусства. любопытные сожители марка, солнечные зайчики, со всей осторожностью касаются веснушек донхёка — красота в деталях. у марка не было ни времени, ни желания мыть палитры, поэтому сейчас он смешивает цвета прямо на тыльной стороне ладони, тихо шипя, когда краска попадает на недавние ожоги. но всё это абсолютно неважно, пока донхёк здесь, пока донхёк рядом, пока донхёк позволяет себя рисовать, выпуская неконтролируемую волну вдохновения из-под замка. марк чувства вкладывает в каждый взмах кисти. не сбивается даже тогда, когда они с донхёком подолгу сохраняют зрительный контакт. — марк, — тихо зовёт донхёк и делает глубокий вдох. — прости, я был не прав. я не должен был пытаться тебя перекроить. — всё в порядке, — марк улыбается. — теперь всё в порядке. — я не испорчу твою работу, если сдвинусь с места? — нет, — марк на время откладывает кисть и переводит внимательный взгляд на донхёка. — устал? донхёк на это только отрицательно качает головой и поднимается со своего места, чтобы вплотную подойти к марку, вызывая у него смесь удивления с тревогой. он ещё не готов показать рисунок… — я просто… просто, — донхёк волнуется не меньше. — просто хочу тебя поцеловать. слишком невыносимо смотреть на тебя в процессе работы. а сам зажмуривает глаза крепко-крепко, словно маленький ребёнок, только что вслух прокричавший о своих желаниях на весь мир, да ещё и кулаки сжимает. марк пытается услышать голос разума, но слышит лишь прерывистый стук своего сердца и шумное дыхание донхёка. и в который раз сдаётся. на щеке донхёка остаётся краска, остаётся она и на его некогда белоснежной футболке, потому что марк прижимает к себе отчаянно, потому что марк нежно проводит кончиками пальцев под скулой донхёка, когда накрывает его уста своими. и джинсовый комбинезон донхёка тоже превращается в палитру, потому что марк кладёт обе ладони ему на талию, потому что марк целует второй раз горячо и сладко, ведь ему нужно всё или ничего. и донхёк в этот раз готов всё понять, всё принять и всё отдать, потому он так бережно целует чужие израненные руки, прикрыв глаза. у марка внутри что-то встаёт на свои места, и перед глазами в новых насыщенных оттенках горит италия, маня своим апельсиновым ароматом. вновь хочется жить. вновь просыпается жажда творить. (донхёк тоже теперь всё-всё понимает и знает, что каждому ангелу нужен свой писатель икон)