Sweet mother, I cannot weave

AU, где нет магии. Старые дневники, найденные Гарриет, и личность, интерес к которой перерастает в одержимость.

______________________________________

Ей следовало бы жаловаться и чувствовать себя обделённой, но Гарриет было не до этого. Ей было абсолютно всё равно на то, насколько огромным был новый дом, на то, что у её двоюродной сестры Джилли была своя просторная и светлая комната, уставленная мягкой мебелью, и на то, что самой Гарриет достался чердак. «Скажи спасибо, что не кладовая», — сказал ей дядя Вернон, пригрозив пальцем, и ей даже не приходило в голову оспорить его слова: на чердаке, несмотря на сырость во время дождей, было гораздо лучше, чем в тесной кладовой. Она оставила всё, что грозилась выбросить тётя Петунья, и самостоятельно разобрала вещи, оставленные предыдущими владельцами. Гарриет нашла несколько пластиковых коробок с дисками, но могла лишь мечтать о том, чтоб их прослушать: даже если бы её двоюродной сестре подарили плеер, то Гарриет бы удалось воспользоваться им только через пару месяцев, когда тот наскучит Джилли. Старые фотографии, вырезки из ещё более старых газет, нескончаемое количество тетрадей. Ей бы и не пришло в голову читать их содержимое, но руки неосознанно открыли самую тонкую тетрадь, а зелёные глаза, скрытые за толстыми линзами, пробежались изучающим взглядом по витиеватому почерку. «Личный дневник», — выдохнула Гарриет. Она сама не поняла, когда это случилось. Когда она стала рваться домой со школы, когда все тетради, исписанные каллиграфическим почерком, были прочитаны, когда она стала рассматривать все фотографии, найденные в коробках на чердаке, пытаясь найти хозяйку дневников. У Гарриет перехватывало дыхание, когда она перечитывала строки, написанные чужой рукой, когда вспоминала о вклеенных в дневник фотографиях, когда одно имя стало для неё важнее, чем реальный мир, который никогда не был по-настоящему добр к ней. «Тамсин», — она повторяла это имя, как если бы оно было молитвой, сокровенной и никому, кроме неё, неизвестной. Гарриет точно знала: это нехорошо. Она хотела бы обратиться к кому-либо за советом, но где ей было искать поддержки? Ей даже не казалось, будто кто-то сможет всерьёз принять то, что она скажет. Не глупо ли звучит — «Я зациклена на дневнике незнакомой мне девушки»? Вот только Тамсин уже не казалась ей незнакомой: Тамсин жила с приёмной семьёй, не любила шоколадный сироп, которым её мать щедро поливала вафли, зато, судя по многочисленным цитатам в дневнике, любила произведения Артура Мэкена. Гарриет могла рассказать о Тамсин практически всё, если это было в дневниках. Это совсем не то, чем следовало бы интересоваться подросткам вроде неё. Дядя Вернон бесконечно жаловался на юношей и девушек, зависимых от телевизора, видеоигр и фильмов-слэшеров, хотя ничего не говорил о чтении чужих дневников, но Гарриет знала, что её увлечения никто не одобрит. Так же, как тётя Петунья не одобряла перемен в её вкусах, предупреждая, что Дурсли не станут подстраиваться под её новые предпочтения. Но Гарриет не было дела до слов своей тёти: всё, что влияло на её вкусы, лежало под матрасом её кровати на чердаке. Когда Джилли исполнилось семнадцать, семья Дурсли не изменяла традициям, точно подсчитывая подарки, а Гарриет, тоже следуя традиции, отсиживалась на чердаке, притворяясь, что её никогда не существовало, и рассматривая людей на общей фотографии, которая была вклеена в самую толстую тетрадь. Ей нравилось думать, что высокая темноволосая девушка по центру и была Тамсин, и Гарриет осторожно, со всей нежностью, на которую была способна, коснулась фотографии кончиками пальцев, но весь трепет тут же исчез, стоило ей услышать шаги. Она быстро спрятала фотографию в карман огромной рубашки, когда послышался голос Джилл. — Эй, не хочешь сходить в кафе? — закатывая глаза спросила Джилли, как будто бы её заставляли предлагать это. Это было не ново для Гарриет — её двоюродная сестра периодически предлагала сходить куда-нибудь, где были её многочисленные друзья и подруги, подтрунивающие над Гарриет. В течение пары часов она выслушивала шутки в свой адрес, которые вскоре превращались в откровенные издевательства, а потом все просто забывали о её существовании. Так было и в этот раз, когда Гарриет молча отсиживалась, выслушивая всё, что говорила Джилли, не обращая внимания на упоминание своего имени в каждой злой шутке. Одно мгновение, один быстрый взгляд в сторону, слишком глубокий вдох — только этого и нужно было, чтоб узнать её. Те же тёмные волосы, то же скуластое лицо, тот же слегка скучающий взгляд, только еле заметные морщинки неглубокими линиями легли на бледную кожу. Гарриет положила ладонь на карман безразмерной рубашки, в котором лежала спрятанная ранее фотография, и едва её рука коснулась плотной ткани, она больше не могла поднять взгляд на сидящую за соседним столиком женщину. У Гарриет осталось только жалящее чувство стыда за свою старую рубашку, которая была ей чересчур велика, за потёртые джинсы, за кеды, которые чуть ли не разваливались, и за перемотанные скотчем очки. Она уняла дрожь в руках и встала из-за стола, не обращая внимания на смешки Джилли и её подруг, сердце отстукивало бешеный ритм, и, казалось, Гарриет могла слышать этот стук, словно сквозь толщу воды. Она выдохнула, подходя к столику, за которым сидела женщина. — Могу ли я присесть? — хрипловато спросила Гарриет. — Конечно, — низким голосом ответила женщина, холодно пожав плечами. — Я Гарриет, — неловко представилась она, как если бы извинялась. — Тамсин. Гарриет широко улыбнулась, и уголок губ Тамсин искривился в слабой усмешке, заставляя забыть про сломанные очки, про Джилли и девушек, сидящих за соседним столиком, и про гулко бьющееся сердце. Только старая фотография в кармане рубашки не позволяла забыть о себе.