Ледяная нежность

      После победы на чемпионате мира о Жене заговорили еще больше. Хотя, казалось бы, куда уже больше. Фигуристка, выигравшая все старты, на которых выступала. Это было невероятно. Женю любили, ею вдохновлялись и восхищались. Поэтому в следующем сезоне мы не могли никого подвести. Нам нужны были новые программы, достойные чемпионки мира.       Все самое сильное получается только если ты вкладываешь в это душу. «Слышу — не слышу» взорвала мир только потому, что была настоящей. Зрители чувствуют такое сразу. Они видели, что Женька каждый раз проживает эту жизнь на льду, показывает свою внутреннюю борьбу и побеждает. Это было смело, для меня и для нее. Для меня — потому что рассказала о своей дочери, а для Жени — потому что смогла сделать так, чтобы ей поверили. Безоговорочно и навсегда.       Она больше не хотела катать программы про «бабочек и феечек». Ей была нужна настоящая жизнь, правдивая, болезненная и реальная.       Новую программу я вынашивала в себе еще дольше, чем предыдущую. Потому что она была о моем самом большом страхе, пережитом наяву. Хотя страх даже не совсем верное слово. Это был ужас, животный, бесконтрольный, меняющий все вокруг.       Говорят, если человеку удалось избежать смерти, он навсегда меняется. Это правда. После такого ты начинаешь очень ценить каждую минуту жизни. А еще ничего не загадывать наперед. Событие 19 апреля 1995 года сделало меня фаталисткой. Я не знаю, в чем провинились все те люди, которые погибли и были искалечены. Также как и не знаю, почему именно мне повезло остаться в живых.       9.04. Я даже помню точное время. 9.04. И мир изменился. По крайней мере, для меня.       Время застыло тогда на какие-то доли секунды, а казалось, что вся жизнь прошла перед глазами. Я была готова умереть тогда. Лишь бы только быстро и без боли. Но мне повезло.       Когда звуки обрушились на меня, все завертелось. Люди, крики, кровь и смерть. И я. Посреди этого хаоса и отчаянья. В полотенце и с зубной щеткой.       Только потом врачи заметили, что во мне застряли осколки стекла от выбитых окон. Везде. Но больше всего на спине. А еще на груди и животе. От зеркала, разбившегося от взрывной волны.       Потом я говорила сама себе, что это как в сказке про Снежную Королеву. Во мне застрял осколок, который помогает покорять лед. Но он так и не дошел до сердца, поэтому я мерзну.       Я никому не рассказывала об этой истории, а после того как дочитала сказку Женьке, вдруг вспомнила. Хотя никогда об этом дне не забывала. Потому что такое забыть невозможно. Да и как тут забудешь, если каждый раз, глядя в зеркало, я вижу последствия. Это мужчину шрамы украшают. А женщину уродуют. Я ненавидела их. Также как иногда и тело, на котором было слишком много отметин. Мне казалось, что ни один мужчина не может считать такое тело красивым.       Когда я рассказала Женьке эту историю и то, что мы хотим поставить программу про теракт, она стала очень серьезной. Потом задумчиво взяла меня за руку, провела пальцем по тонкому шраму на запястье и вопросительно посмотрела.       — Нет. Это я о бортик ударилась, — отшутилась я. — А те шрамы слишком глубоко. Их в обществе не показывают.       — Но они не болят?       — Нет, Жень, физически не болят. Но есть боль, которая сильнее телесной.       Она молчала дольше, чем обычно. А у меня перед глазами уже не Женя, а та, другая. И ее резкое: «Мне не нравится. Я не буду это катать».       Зажмуриваюсь немного, словно ожидая удара. А Женька все еще держит мою руку в своей и отвечает:       — Я готова. Я буду очень стараться. Может, тогда я смогу забрать хоть частичку вашей боли себе.       Никто и никогда не предлагал мне такого. Жалость была. Страх был. А вот такого не было. И откуда в ней это все взялось в ее-то 16 лет.       Когда наконец мы поставили основу программы, Илья сам объяснял Жене, что и когда она должна показать, чтобы окончательно расставить акценты. В какой-то момент я увидела в ее глазах тот самый ужас. Мне кажется, он оглушил Женю внезапно. Она до кончиков пальцев почувствовала, что значит отпускать любимого человека каждый день, не зная, вернется ли он. Как ждать ответ, живой он или нет. А еще до нее тогда дошло осознание, что все мы внезапно смертны. И с этим ничего поделать нельзя. Что наступит момент, когда каждый из нас не вернется домой. Даже тот, кого ты любишь.       В ее глазах я увидела панику, а еще отчаянье, с которым она справилась. Потом кивнула Илье и вышла в раздевалку. И больше не вернулась в тот день на лед.       Я встретила ее уже в кабинете. Она протиснулась в дверь, подошла прямо к столу, за которым я работала, на секунду подумала и вдруг крепко обняла меня. И сказала:       — Обещайте мне возвращаться. Выходить за дверь и возвращаться. Завтра. Послезавтра. Через неделю… всегда.       Я хотела ответить ей, что не могу обещать невыполнимое, что это не зависит от нас, но тут же увидела в ее глазах тот самый страх, который не давал мне первое время засыпать спокойно. Она плакала пару минут назад, но нашла силы прийти и поделиться этим ужасом. Для нее тогда мой ответ был нужен, как утопающему спасательный круг. Я обняла Женю за талию, уткнулась лбом в грудь, слыша, как ее сердце разрывалось внутри. И в первый раз соврала.       — Обещаю. Я всегда буду рядом.       Женька выдохнула и снова стала собой. Я почувствовала ее губы у себя на макушке. Это действительно было так жутко громко и запредельно близко, что казалось, будто мир остановился. В тот момент мы вдвоем были сильнее боли, страхов и даже судьбы.