Ледяная нежность

      Когда ты большую часть времени проводишь на льду, то привыкаешь, что холод становится неотделим от твоей жизни. Чтобы не замерзнуть, ты придумываешь тысячи уловок и попыток не дать ему победить. Но иногда ты проигрываешь. Холод проникает в тело, прорастает в костях и не дает согреться кончикам пальцев. И тогда вместе с холодом приходит болезнь.       Болеть в декабре — это нормально. Ненормально делать это перед важными соревнованиями, когда нельзя пропускать ни дня тренировок. Но факт остается фактом. Этот холод меня победил. Я проснулась с тяжестью в голове и странным ознобом. Первой же мыслью было то, что Женька меня убьет. Я четко представляла, где именно переохладилась на тренировке. При этом Женя пыталась незаметно натянуть на меня перчатки и шарф, но мне было неудобно. Гораздо менее неудобно, чем теперь валяться в кровати, но тогда мне так не казалось.       Я сообщаю о том, что не иду на работу Диане, пишу смс Дане с просьбой меня подменить и одно короткое сообщение Жене “Сегодня тренировка без меня. Я болею”.       Выпиваю теплый чай и закутываюсь в одеяло. Голова кажется туманной и совсем не моей. Вечером Диана собирается на День Рождения, а я мечтаю просто проспать целый день. Горло предательски саднит, но сон лечит постепенно. Я же никуда не тороплюсь.       Я сплю урывками, с перерывами на теплый чай и чтение сообщений. Женька молчит. Я даже представляю, как она злится и мысленно меня ругает. Ненавижу болеть. Но спать очень люблю. И поэтому сплю.       Просыпаюсь от того, что чьи-то холодные руки трогают мне лоб. Это очень приятно, потому что ближе к вечеру организм начинает свою борьбу температурой.       — Это то, что нужно, Диан, — говорю я ей, но в ответ слышу совсем другой насмешливый голос.       — А еще тебе нужно наконец поесть, — Женька прикладывает свои ладони к моим щекам. — Диана сказала, что ты целый день спишь.       — Что ты здесь делаешь? — только и могу сказать я.       — Принесла тебе бульон и себя, — отшучивается Женя.       В ее руках действительно тарелка с ложкой. Она не терпит возражений и приподнимает подушки. У меня нет сил спорить с ее напором.       — Ложечку за маму, ложечку за Дишу, ложечку за Женю, — с улыбкой приговаривает она и кормит меня.       Я подыгрываю ей, потому что знаю — она не отступит. После забираю тарелку из ее рук и начинаю есть сама. Медленно, но до конца.       Женька смотрит на меня тревожно и грустно. В ее глазах так и читается “я же тебе говорила”, но она разумно молчит и гладит меня по волосам. Мне кажется, что мне снова десять. Я болею гриппом, и обо мне заботятся родные как о самой младшей в этой семье.       Женька касается губами моего лба и морщится.       — У тебя точно температура. Ее руки кажутся холодными, и я прижимаюсь к ней плотнее.       — Я уговорила Диану уйти и сдать мне пост у постели больной, — продолжает Женя.— Я прямо силком ее выгнала.       Я улыбаюсь. Женька умеет быть напористой, это я знаю. Она проникает ко мне под одеяло и прижимает к себе, одновременно охлаждая и успокаивая. Я утыкаюсь носом ей в ключицу, чувствуя, как пальцы массируют голову.       — Как же хорошо, — тихо говорю я.       — А так? — Женька переходит на шею, плечи и потом спину. Голова все еще тяжелая и туманная, но тело само отвечает на эти прикосновения. Короткая ночнушка на бретельках, в которой я обычно сплю, оставляет слишком много места для действий. Женькины руки скользят по всему моему телу как невесомые крылья бабочек, выпуская весь жар наружу. Она целует меня первой, не переставая исследовать пальцами все открытые участки кожи. Физически я чувствую, как жар концентрируется внизу живота, а губы отвечают на поцелуй еще более настойчиво.       — Я хочу тебя, — выдыхаю я после поцелуя.       Женькина рука опускается ниже и приподнимает ночнушку до уровня живота, она прижимает меня крепче к себе, кусает за ухо и с хриплым шепотом спрашивает:       — Грубо или нежно?       От ее этих слов я совсем теряю голову, забывая обо всем. Желание почувствовать ее внутри сметает даже ощущение тумана из головы. Я знаю, что она может быть разной и восхитительно прекрасной, но сегодня мне хочется выбить из себя эту противную тяжесть и болезнь.       — Грубо, — чуть слышно отвечаю я и вдыхаю больше воздуха.       Она разворачивает меня спиной, сгибает ногу и проводит ладонью по внутренней стороне бедра, словно успокаивая. Потом прижимается телом к спине, не давая отстраниться, облизывает свои пальцы и вводит их в меня резко и до конца.       От этого ощущения у меня перехватывает дыхание и стон срывается с губ.       — Достаточно грубо? — ее шепот выводит из оцепенения.       — Да… — только и могу произнести я, пока ее пальцы выходят из меня целиком и снова проникают внутрь.       Я не могу и не хочу себя контролировать. Женька обнимается крепко, не переставая двигаться во мне резкими и рваными движениями, на что я отзываюсь хриплыми криками, которые не могу сдержать. Она видит, что творит с моим телом и не останавливается, пока не замечает дрожь наслаждения, пронзающую целиком от пальцев до макушки.       — Женя! — выкрикиваю я ее имя, потому что на большее уже нет хватает сил.       Она кусает меня за ухо и сжимает грудь, словно обозначая свою территорию. Я хочу быть с ней еще ближе и обнимаю ногами ее ноги, прижимаясь так крепко, что становится нереально жарко. Все тело пульсирует и кажется невесомым. Этот огонь изнутри словно сжигает всю болезнь, и она на некоторое время отступает. У меня нет сил говорить. Я целую женины пальцы, а она покрывает поцелуями мою шею. Больше я не могу думать ни о чем, пока силы окончательно не уходят и не проигрывают сну.       Когда я наконец просыпаюсь и иду в кухню за водой, Женька тоже встает со мной и начинает менять постельное белье, которое ей, очевидно, выдала Диана перед уходом. Когда я прихожу обратно, в кровати пахнет не желанием или болезнью, а порошком и чистотой. Силы окончательно не возвращаются, и я чувствую, как Женька кутает меня в махровое полотенце и вытирает болезненный пот. Потом спускает бретельки с плеч, натягивает через голову теплую пижамную кофту, полностью избавляет от старой одежды и надевает штаны. Сразу становится тепло и уютно. Она заплетает мне мокрые от пота волосы в косичку и наконец укладывает в кровать. В чистой постели и пижаме мне даже дышится легче. В теле все еще гуляют искры удовольствия, и я жмурюсь от света. Женя закутывает меня в кокон теплого одеяла и ложится рядом, обнимая и баюкая.       — Спи, Тери… — тихо-тихо говорит она и целует в лоб. — Спи и выздоравливай.       От этих слов сердце стучит нереально громко. Тери… так меня еще никто не называл. Я чувствую себя невесомой и очень хрупкой в ее руках. Она напевает под нос какую-то колыбельную и окончательно усыпляет меня.       Когда я просыпаюсь в следующий раз, Женьки уже нет рядом. Я нахожу в телефоне ее сообщение: “Диана дома. Я тоже уже дома, не волнуйся. В термокружке теплый чай, если ты захочешь пить.”       Я перечитываю это сообщение, пытаясь понять, откуда во мне столько нежности, от которой так жарко. Я продолжаю улыбаться, пью заваренный Женькой чай и опять проваливаюсь в сон. Ее “Тери” все еще звучит во мне, даже когда Жени нет рядом. Оно почти трансформируется в самое важное осознание, в котором я сама боюсь себе признаться. Женя знает и чувствует меня лучше всех, кто был до нее. И от этого мне становится страшно и счастливо одновременно.