Ледяная нежность

      Каждый, кто хоть раз ставил программы, знает, что любое выступление полно суеверий. Есть произведения, которые просто преследует злой рок. Я давным-давно дала себе обещание никогда не делать отсылок ни к «Макбет», ни к «Мастеру и Маргарите». Очевидно, «Анна Каренина» была для меня такой же невезучей. Женя сломала ногу на ней, и этот черный цвет ее платья скорее напоминал траур. Платье-то мы сменили по итогу на бордовое, но вот надрыв так и остался.       Вначале мне казалось, что Женька не совсем понимает, что же она катает. Теперь я видела в ней Анну Каренину, и это меня пугало. Мы отрабатывали каждый взгляд и движение, которые ей нужно было показать всему миру, чтобы все поверили. И если отчаянье и борьбу я уже видела в ней, то первый бал совсем не укладывался в голове. Женька никогда не искала себе кавалеров. Они и так роились возле нее, как пчелы вокруг весеннего цветка.       Однако даже не это было самой главной проблемой в программе. Я видела, что Женька подсознательно боялась прыгать на больную ногу, и поэтому постоянно падала. Страх опять сломаться жил в ней и не отпускал. В конце тренировки я разогнала всех в раздевалку и подъехала к Жене на лед. Она была в снегу от падений, разгоряченная, с отбитыми коленями и злыми слезами в глазах.       — Я должна сделать этот прыжок, — только повторяла она и стучала кулаками по льду.       — Жень, — спокойно начинаю я. — Все у тебя в голове. Отпусти голову, и тело все сделает само.       Она слушает, но не слышит меня. Я беру ее за руки, ощущая, какие же у нее ледяные пальцы, и грею их в ладонях. Женька пытается вырваться, но я не даю.       — Прекрати думать, что ты слабая, и прекрати бояться. Твоя нога уже в порядке, — продолжаю я. — Просто тебе нужно время.       — Которого у меня нет, — зло отвечает Женька, хотя я знаю, что злится она не на меня, а на свое тело.       — Если ты сейчас доломаешь себя, времени не прибавится, — я не отпускаю ее руки и тяну за собой по льду. — Давай, покажи мне, как ты хочешь танцевать на балу.       Женя переключается и с наивным выражением лица обводит взглядом зал, ища того, кто изменит ее жизнь. Мы встречаемся глазами и она улыбается, сама приглашает меня на танец.       — Это не по сценарию, — смеюсь я, но принимаю ее руку.       — А я сейчас и не Анна Каренина, а Женя Медведева, которая приглашает Этери Тутберидзе на танец.       Я подыгрываю ей и приседаю в реверансе. Мы танцуем на льду, ведем друг друга по очереди, поддерживая на поворотах. В этот самый момент я вспоминаю, как же давно я не танцевала для себя, хотя раньше даже очень скучала по этому. Тренерская работа не дает на такое ни времени, ни сил.       Я люблю танцевать, хотя и вижу, как многие мои ученики уже умеют больше, чем я. Во время программ с ними выходит выступать и часть моей души. Но сегодня я катаюсь сама. Для себя самой. И от этого давно забытого ощущения мне хочется смеяться.       Женька наконец расслабляется, берет разгон и свободно прыгает свой злополучный каскад. Ее разум по итогу победил тело, и она кричит об этом так громко, насколько хватает легких.       — А теперь марш в раздевалку, — приказываю я ей.       Она уезжает, а я еще минут десять скольжу по льду, чувствуя себя на своем месте и в покое.       Мы собираемся домой последними. Я ставлю чайник, чтобы согреться, а Женька сидит на моем диванчике и выглядит довольной.       — А ты скучаешь по танцам на льду? — спрашивает она.       — Уже нет, — отвечаю я. — То, чем я занимаюсь теперь, гораздо интереснее. Все мои программы о том лучшем, что есть во всех нас. И это делает меня счастливой.       — А ты уже думала программы на новый сезон? — почему-то спрашивает Женя, допивая чай с бергамотом и согревая свои пальцы о чашку.       — Думала, — загадочно улыбаюсь я. — Очень много идей. От фантастических до классических. Юниорки растут же. И все такие разные.       Женька кивает, соглашаясь, и спрашивает в ответ:       — А мне мы что поставим? Что-то взрывное? Или волшебное? М?       Я прерываю ее размышления и шучу:       — Ты еще Каренину откатай нормально, а то, если будешь себя плохо вести, поставим тебе джаз.       Женька смеется и кидает в меня подушку.       — Да ну тебя, — и уворачивается от той же подушки, прилетевшей в ответ.       Мы собираемся домой не спеша. Я закрываю все на ключ, а Женя ждет меня в своей синей куртке на улице, балансируя на каменном шаре у входа.       — Смотри, я девочка на шаре, — кричит она мне. — Я оживаю и сбегаю, — и прыгает ко мне в объятья.       Я согреваю ее и веду в машину. Нам обеим уже пора домой. Девочка на шаре. Вот же выдумала. Но от того, что Женьке радостно, мне тоже хорошо.       Мы едем в машине, Женькина рука привычно лежит у меня на бедре, по радио играет музыка, которую я хочу выключить, но Женя останавливает меня.       — Пусть поет.       И я окончательно вслушиваюсь в слова о том, что же останется после меня, и что я возьму с собой. Женька подпевает одна, пока я не присоединяюсь к ней. Это грустная песня, но почему-то этим вечером она кажется очень правильной.       — Так что же останется после нас всех? — вдруг спрашивает Женька, когда мы приезжаем к ее дому.       Мне хочется ответить ей горькую правду, что после нас всех остается лишь пепел. Рано или поздно от нас остается только он. И больше ничего. Но я говорю иначе:       — После нас останется то, что мы делаем и чем меняем других людей. Наши прокаты, наши выступления, пробуждающие настоящие чувства. Это все, что останется после нас. Ни больше, ни меньше.       Женька хочет выйти, но я затаскиваю ее на заднее сиденье машины и прижимаю к себе. От этих объятий она окончательно расслабляется и прячется в моих руках. Я глажу Женю по волосам и согреваю собой. Мне кажется, что физически она становится сильнее и спокойнее. Мы сидим так довольно долго, обнимая друг друга и думая о чем-то своем, пока Женьке не звонит мама и она не размыкает своих рук.       — Спасибо, Тери, — Женя целует меня на прощанье так нежно, что я не могу удержаться и снова ее обнимаю.       Она кажется такой маленькой и хрупкой, но с нереальным стальным стержнем внутри.       — Береги себя, — шепчу я ей в ухо.       — Ты тоже, — отвечает она и скрывается в подъезде, целуя меня еще раз в машине перед уходом.       Я сажусь за руль и еду домой в тишине. Кажется, что я все еще чувствую женькины прикосновения на теле, а она сама рядом со мной.       Засыпаю я быстро, скорее даже, как только голова касается подушки. Мне снится какая-то фантасмагория. В ней мчатся поезда, Аннушка уже разлила масло, а Каренина ждёт на вокзале, смотря на рельсы. Поезд летит вперед, литератор рассуждает о внезапности смерти, а аристократка — о бесцельности жизни. Я сижу в поезде, способном уничтожить их обоих, пока не понимаю, что в кабине машиниста никого нет. И некого просить остановиться. Поезд едет быстрее и гудит. Его свист разносится над окрестностями и бьет прямо в сердце. Мне страшно, но я ничего не могу сделать. Люди мелькают мимо, но поезду все равно, потому что он знает — в конце пути его ждет необходимая жертва, которую я тоже не могу изменить. В этой истории слишком много неизвестных и неизбежных причин, которым я не хочу подчиняться. Я бегу. Распахиваю двери и пытаюсь оторвать стоп-кран от стены. Из -за ржавчины он не поддается, ломает ногти, но я не чувствую боли. Перед глазами только станция, на которой свою судьбу ждет она — отчаявшаяся и уставшая Анна Каренина… моя Женька, которая не может не прыгнуть под его колеса. И я дергаю рычаг изо всех сил, пытаясь удержаться на ногах от скрежета тормозов по рельсам и не оглохнуть от криков вокруг. Рефлекторно закрываю глаза и хватаюсь за стены руками. Когда поезд наконец останавливается, я не могу найти смелость посмотреть в окно, не зная до конца, успела ли я сделать все вовремя.       От этого животного ужаса я еще долго лежу, зажмурившись в собственной кровати, не понимая, где заканчивается сон и начинается реальность.       А потом беру телефон и пишу Женьке сообщение: "Все, что останется после нас — это любовь".