Ледяная нежность

      Если ты долгое время был непобедимым, от тебя ждут постоянных результатов. Женя была такой. Она всегда хотела быть первой и стоять на пьедестале. Но ее победы не могли длиться вечно. К тому же два месяца безо льда тоже не проходят даром.       Мы были очень близки все это время, и пока ей не пришлось выйти на соревнования, казалось, что все оставалось прежним. Но так не было. Я видела это. То, как падала ее скорость, как более низкими становились прыжки. Это не было катастрофой, а называлось нормальным процессом восстановления. Но как рассказать такое двукратной чемпионке мира? Непобедимой Жене Медведевой?       Она боролась за каждый свой прыжок тогда, чтобы быть готовой к Олимпиаде. Ей просто необходим был этот Чемпионат Европы, чтобы доказать, что она все еще непобедима. Но я-то видела, что это не так. Алина ворвалась со своими программами прямо в сердца людей. Ее невозможно было не любить за ту самоотдачу, которую она показывала на прокатах. Это порождало и другие мысли: Загитова сильнее Медведевой, ее программы техничнее и сложнее. Я не знаю, как до конца сравнить их обеих. В Женьке было что-то такое, что делало ее выступления кусочками жизни. Алина же такого до конца не умела, хотя и прыгала виртуозно отточенные каскады. Я гордилась ими обеими, но не могла не видеть, что алинино мастерство росло, как снежный ком, тогда как Женька отдавала все силы, чтобы удержаться на своем прежнем уровне.       Этот Чемпионат Европы должен был научить Женю проигрывать и идти вперед, к более высокой цели, но я не знала, как объяснить ей это все правильно. К тому же соревнования проходили в Москве, и мы никак не могли остаться наедине. Мама опекала Женю и увозила почти сразу же, как могла. Мне еще нужно было решать множество вопросов, поэтому, если честно, не было времени думать о том, что же между нами происходит.       Когда Алина выиграла короткую программу, Женя раззадорилась. Я видела, что она счастлива просто выйти на лед. Ее ждали, ее любили, ее поддерживали. И она это чувствовала. Я смотрела на нее из-за бортика и понимала, что одна ошибка может стоить ей многого, но в тот самый момент я знала: катание — это то, что делает ее счастливой. Тогда стало понятно, что эта девочка не может бросить кататься, потому что это ее жизнь. И я внутренне сжалась, когда зал просто взорвался от ее проката. Они очень ее любили, а слишком много любви, как известно, может и убить.       Женька скривилась и всем своим видом показывала, что прокат ей не нравится. Но это всегда мотивировало ее, соревновательная злость вытеснила из ее сердца всю нежность. Она была готова бороться насмерть.       На следующий день Женька пришла на тренировку собранная и серьезная. Мы так и не смогли обсудить многие вещи. Она слушала мои советы как тренера, но абсолютно закрылась в остальных вопросах. Я тоже не могла навязываться, поэтому, когда в свободные пару часов вместо того, чтобы остаться со мной, Женя пошла на кофе с ребятами, я просто занялась бумагами. Когда дверь закрылась за ней, усталость накатила с утроенной силой. Я уже отвыкла от того, что Жени нет в моей жизни. И от этого стало слишком пусто.       Произвольную она тоже проиграла. Красная балерина победила Каренину, а в глазах Женьки появилось что-то, чему я никак не могла дать название. Она будто бы еще больше повзрослела и совсем иначе посмотрела на Алину. Ее самый страшный кошмар стал реальностью — она вторая. Бывшая юниорка, девочка с ее же катка, стала первой, а она второй. И что с этим делать, Женька не знала. Мне хотелось взять ее за руку, как перед прокатами, и просто сказать, что это все нормально. Но ни камеры, ни другие люди не давали нам такой возможности.       В тот самый момент, когда первое место на пьедестале заняла Алина, для многих случилось очень большое разочарование. Тарасова вообще переживала женино второе место как личную трагедию. Я так не считала. Это был хороший старт после длительной болезни. К тому же я верила в то, что Женя со всем справится. Я всегда верила в нее и силу ее катания. Даже если она сама так не думала.       После произвольной и награждения Жанна опять собралась везти Женю домой, сославшись на усталость. Алина же выглядела еще более потерянной, словно не знала, что делать с титулом чемпионки Европы. Это был личный триумф, который ей было не с кем разделить.       — Пойдем, я отвезу тебя, — говорю я Алине.       Ее глаза сияют, и она улыбается. Искренне и немного смущенно. Мы садимся в машину, а из соседней на меня смотрит Женька. Я киваю ей, прощаясь и пытаясь понять, что же изменилось в ее взгляде за эти пару дней.       Алина теребит золотую медаль на шее, словно не зная, куда ее спрятать.       — Это тяжелая ноша и большая ответственность, — говорю я ей.       Она кивает и отвечает:       — Но ради этого мы все и соревнуемся.       Она права, я знаю это, и поэтому в глубине души горжусь тем, что смогла вырастить такую спортсменку. Вот только женькины глаза не дают покоя. В большом спорте не бывает двух золотых медалей, как бы мне ни хотелось. Я только знаю одно — когда Женя войдет в форму, никто не сможет предсказать исход этой Олимпиады. Даже я.       На показательных выступлениях Женя серьезна и сдержана. Но когда она катает “Кукушку”, я чувствую мурашки на коже. “Солнце мое, взгляни на меня” — шепчет она одними губами, и я знаю, кому она это говорит.       Женька сжимает руки в кулаки и несется по льду. Я вижу, что она показывает миру: я не сдамся, я буду бороться, потому что не могу иначе. И вы все еще увидите, как я буду побеждать.       Когда прокат заканчивается, в ее глазах стоят слезы. Эта магия Медведевой на льду, которой она уже давно покорила наши сердца. В том числе и мое. Как там было в песне, “Хорошо с тобой, но плохо без тебя?”. Плохо ли тебе без меня, Женя? — так и хотелось переспросить ее после выступления, но она уже давно не та девочка в капюшоне, она снова среди толпы людей и машет рукой, проезжая мимо бортика, купаясь в любви, которая в состоянии как воскресить, так и убить.       Когда я приезжаю к дому, то чувствую, что внутри опять поселяется холод. Руки предательски мерзнут, но согревать их некому. Выхожу из машины и замечаю знакомую фигуру на лестнице подъезда. Она стоит, накинув капюшон, и смотрит на меня, не мигая и молча.       — Жень? — мой голос дрожит. — Ты что тут делаешь?       — Тебя жду.       — Ну вот и дождалась, — зачем я говорю ей это, а не то, как же я рада ее видеть?       Женя смотрит на меня и словно не может выдавить из себя ни слова.       — Зачем ты так со мной? С серебряной медалью я тебе уже не нужна? — она вдруг обретает голос.       Этот вопрос выбивает воздух из моей груди. Откуда в ней этот бред?       — Тебе кто сказал эту чушь? — беру ее лицо в ладони и заглядываю в глаза.       — А как иначе?! Ведь такие как ты любят только чемпионок, — Женя искренне в это верит. — Как еще кому-то другому стать достойным тебя?       Ее логика совсем сводит меня с ума.       — Такие как я, — начинаю говорить, — любят независимо от титулов и медалей. Они любят тех, кто о них заботится и делает счастливыми.       Женька стоит передо мной такая беззащитная и хрупкая, что я притягиваю ее к себе и продолжаю.       — Такие как я любят тебя.       Она словно оттаивает и тихонечко спрашивает:       — Правда?       — Конечно, правда. Я когда-нибудь тебе врала?       И тут Женю словно прорывает. Будто все те не высказанные за пару дней слова не могут больше держаться в ней.       — Я так боюсь тебя потерять… И не быть достойной... И стать второй… для тебя, — она почти плачет.       — А ты не бойся, — обнимаю ее еще крепче. — Ты нужна мне не потому что ты чемпионка, а потому что мне с тобой хорошо. Но если ты еще раз придумаешь себе трагедию из ничего — я тебя покусаю. И никто тебе не поможет.       Женька неловко улыбается.       — Я такая глупая, Тери. Я просто не могла с тобой этим поделиться и выдумала столько всего.       Я не отпускаю ее из своих объятий.       — Угу, — и целую в макушку. — Сама придумала и сама обиделась.       — Ну, ты же Алину в машине домой возила, — бурчит Женя, но я вижу, как она улыбается.       — Конечно. А что, мне надо было силком отбить тебя у мамы со словами "давайте я вашу дочь сама катать буду, не мешайте мне ее целовать"? —шучу я.       — А ты хочешь меня поцеловать? — ехидно спрашивает Женька.       — Хочу, — только успеваю сказать, как она сама целует меня, а я каждой клеточкой чувствую этот чужой голод без прикосновений.       Я целую ее в ответ, молясь, чтобы в подъезд никто не вошел. И от этого мне так сладко и тепло.       Женька наконец выдыхает и снова становится похожа на себя.       — Ты же понимаешь, где была не права? — наконец говорю я ей. — Что тебе нужно в первую очередь обсуждать такие вещи со мной. И спрашивать у меня, кого я могу любить и кто может быть мне нужен?       Она серьезно кивает и опять целует меня, прижимая к стене, а потом отпускает.       — Теперь я все понимаю. Теперь, окончательно зная это, мне проще делать то, что я должна, и дальше работать, — она прижимается ко мне сильнее. — Теперь второе место не имеет надо мной такой власти.       Я обнимаю Женьку еще крепче и целую в лоб.       — То есть несмотря ни на что жизнь продолжается?       Она смотрит на меня своими карими глазами, а потом предельно серьезно отвечает:       — Борьба продолжается.