Ледяная нежность

      У японцев есть древняя легенда о красных нитях. Те, кто связан этими нитями, связаны самой судьбой. Им предназначено встретиться и в глобальном смысле повлиять на жизни друг друга, вне зависимости от времени, места и событий, которые их сейчас разделяют. В течение жизни эта нить может растягиваться или путаться, затрудняя встречу или отдаляя друг от друга связанных людей, но она никогда не порвется.       Я не верила в такое. Все эти истории о предназначенных встречах и Судьбе казались мне сказочной чепухой. Я всегда привыкла полагаться на себя и свои силы. Женька же постоянно рассказывала что-то подобное. Япония была ей очень близка, поэтому волей-неволей и я узнавала много нового про эту страну. Запоминала, конечно, я почти ничего, но вот история про красную нитку всегда возникала в голове, когда я смотрела на женькино запястье. Однажды она сама попросила завязать на своей руке красную фенечку. Я никогда не спрашивала, что она вкладывает в этот ритуал, но то, что меня допустили до него, значило в нашей близости еще больше.       В первые дни после Чемпионата Европы мы много тренировались. Алина набирала еще большую форму, а Женя старалась ее догнать. Это был рабочий процесс, и если бы кто-то спросил меня, происходило ли что-то необычное тогда, я бы с уверенностью сказала «нет».       Да, Жене было трудно, она боролась за свои прыжки, падала, плакала, не давала себе передышки, но это было уже не в первый раз. Женька — борец. У нее никогда и ничего не получалось легко. Да и все прыжки она учила через падения и синяки. Когда я видела ее отбитые ноги, мне всегда хотелось забрать часть ее боли. Но она не позволяла. Она никогда не терпела жалости к себе. Жалеть и Женя — это две несовместимые вещи. Иногда мне даже малодушно хотелось, чтобы она взяла себе маленькую передышку, но она не могла. И я знала, что она права. Нельзя останавливаться. Как тренер я это понимала. Как человек, который ее любил — нет. Но эти два человека никогда не встречались. Потому что на катке не было места чувствам. Этот лед вымораживал все в нас. Даже слезы рано или поздно превращались в осколки льда.       Когда Женька плакала от злости и била кулаками лед, я отворачивалась. Когда она падала, я тоже старалась не смотреть, как она встает. Она была очень сильной, совсем не хрустальной, как часто ее называли. И это нельзя объяснить кому-то, кто никогда не жил спортом. Она катила свой снежный ком побед, не жалуясь и не требуя поблажек.       После Чемпионата Европы Женя перестала быть непобедимой, и это связало и освободило ее одновременно. Я просто была рядом с ней. Я обещала, что доведу ее до Олимпиады, и делала все возможное, чтобы она оказалась там в своей лучшей форме. Если бы не эта чертова травма, ей не было бы равных. Но все произошло не так, как представлялось. Женька восстанавливала ногу, а Алина вырывала своим упорным трудом победу. И не было никого, кто не задавался бы вопросом, что произойдет дальше. Я старалась не думать об этом, а просто делать свою работу. Хотя насколько же все сложно, если часть этой работы при выходе из катка превращалась в ту, чья улыбка согревала твое сердце.       В этот выходной Диана осталась у бабушки пообщаться с подругами детства. Женька отпросилась у мамы, чтобы отдохнуть с друзьями. Эти редкие тихие вечера были похожи на зарисовки к каким-то нереальным романтическим фильмам. Нам просто было хорошо вместе — настолько, что думать о будущем не хотелось.       Женька ходила у меня по дому в удобной одежде, нарезала салат и показывала какие-то новые ролики в интернете. Мне мечталось, чтобы эти мгновения длились как можно дольше, а ее губы никогда не останавливались. Когда она целовала меня, мне казалось, что вечное лето с вишневым безумием проникало в каждую клеточку моего тела. И оно пело при этом.       «Все, что останется после нас — это любовь» — написала я тогда Жене. И я понимала, что это правда. Потому что все, что создано без любви, не может быть вечным. Ведь даже в сказке именно любовь Герды помогла Каю составить «вечность» из льдинок, хоть и лишила при этом новых коньков и целого мира.       — Я люблю тебя, Тери, — шепчет мне Женька и обнимает перед сном.       Мы спим под одним одеялом, так близко, что я чувствую, как бьется ее сердце. Она держит меня за руку и не дает отдалиться. И мне кажется, что невидимые нити действительно связывают наши тела и души. Рядом с ней я могу расслабиться и не бояться кошмаров во сне.       Но кошмар приходит наяву.       Я просыпаюсь от того, что Женька ворочается во сне и стонет. Я встряхиваю ее и понимаю, что совершила большую ошибку. Она просыпается, а боль, разбудившая ее, пронзает тело с удвоенной силой. Женя старается не кричать и прикусывает руку зубами. От боли она не может сказать ни слова, пока я не заставляю ее посмотреть на меня. Ее глаза кажутся еще больше на бледном лице.       — Спина, — выдыхает Женя. — В рюкзаке… правый карман.       Я бегу в зал, стараясь вспомнить на ходу, где видела ее рюкзак в последний раз. В правом кармане нахожу шприц и ампулу обезболивающего. Профессиональный тренер всегда знает, как этим пользоваться. Я стараюсь делать все четко и быстро, отключая мысли, чтобы не думать, как в соседней комнате от боли кричит моя Женька. Она думает, что я не слышу этого, но в моей квартире очень тонкие стены. Тоньше, чем нам хотелось бы.       Когда я вбегаю в комнату, Женя кажется одним комком из мышц и нервов. От напряжения ее лицо стало сине-серого цвета, а тело натянуто так, словно любое прикосновение разорвет его на куски. Подушка мокрая от слез и, когда я четким движением ввожу иглу ей в мышцу, Женька не дергается, потому что среди этой боли укол она даже не чувствует.       В моей голове туман. В тот момент я даже не замечаю, что следов от уколов на ее теле несколько. Я стараюсь не слышать, как она скулит, закусив угол одеяла, а просто баюкаю ее в своих руках со всей нежностью, на которую могу быть способна.       — Скоро тебе станет легче. Скоро все будет хорошо, слышишь… — я шепчу ей прямо в ухо, страшась лишний раз дотронуться до кожи.       Женька лежит съежившись и свернувшись калачиком, боясь сделать даже одно лишнее движение. Костяшки ее пальцев побелели, а на ладонях явно отпечатались полумесяцы от ногтей. Ее ладонь действительно превратилась в кулак, который у нее нет сил разжать. Я не пытаюсь с ней говорить. Я просто обнимаю, отсчитывая удары сердца. Секунды кажутся слишком длинными, а минуты еще длиннее. Время растягивается, как будто застывает в смоле. Я просто считаю про себя.       «раз…два…три..четыре…пять…двадцать….тридцать…сто…»       Женька постепенно затихает. Боль внутри нее перестает быть мучительной и отступает, оставляя в теле ощущение выломанных костей и порванных от напряжения мышц. В ее глазах страх перед тем, что эта боль вернется. Я же не могу ей обещать, что так не произойдет. Пока лекарство борется с ней и побеждает. Пока я побеждаю это отчаянье внутри Женьки своим теплом.       Я сама боюсь прикоснуться к ней сильнее, чтобы не потревожить. Женя засыпает неожиданно. Еще секунду назад она что-то шептала мне искусанными в кровь губами, а теперь ее дыхание стало ровным и тихим.       Она лежит у меня на коленях, а я обнимаю ее, чувствуя, как ком в горле становится осязаемым и рвется наружу слезами. Делаю глубокий вдох, стараясь отогнать эту слабость, для которой сейчас не место и не время. Я баюкаю Женьку, а она спит. Мне хочется верить, что сейчас ей не больно. Мне страшно сделать лишнее движение, чтобы не разбудить ее.       Ночью в квартире так тихо, что я слышу, как на кухне тикают часы. Так проходит два часа. Я не сплю, а сижу неподвижно, слушая ее дыхание и пытаясь понять, надолго ли помог укол. Женька кажется мне поломанной марионеткой, которой словно подрезали все ниточки, державшие ее. Словно она вся посыпалась, как только одна из этих нитей порвалась, а я не знаю, как же собрать все обратно.       Женя просыпается немного позже, сползает на подушку с моих колен, не открывая глаз, и просит:       — Обними меня… Мне уже не больно.       И я обнимаю. Она прячется в кольцо моих рук как в кокон, целует пальцы и прижимается спиной к животу. Я чувствую тепло и бессилие. Эта беспомощность накрывает меня волной и забирает весь кислород. Мне нечем дышать, и я пытаюсь стряхнуть с себя это оцепенение. Вдох. Выдох.       В конце концов усталость побеждает, и мы засыпаем с Женькой вдвоем, измученные и одурманенные. Мне так страшно за нее, что кажется, будто земля уходит из под ног.       В тот момент, когда я еще балансирую на грани сна и реальности, приходит четкое осознание, что моя Вселенная неумолимо раскачивается, а Женя — эта ниточка, которая держит меня, чтобы окончательно не свалиться в пропасть. И если вдруг ее не станет, я упаду вниз, разобьюсь на тысячи осколков… как зеркало Снежной Королевы. Вот только собирать меня будет уже некому.