Не усложнять?
3 февраля 2019 г., 09:19
У Женьки болит спина. И об этом знали все, кроме меня. Я пытаюсь осмыслить данный факт, но он не укладывается в голове. Об этом знали врачи, прописавшие обезболивающие, об этом знала ее мама, которая делала уколы пару дней подряд, чтобы снять приступы. Об этом знала даже Алина, которая видела следы от иголок в душе. Но об этом не знала я. Ее тренер, ее… кто?
Женя сидит утром на моей кухне, закутавшись в плед, и пьет кофе. Овсянка уже давно остыла и похожа на клейкую массу. Женька уныло ковыряет ее ложкой и молчит. Все слова мы сказали друг другу минут пятнадцать назад.
— Этери, я пыталась тебе рассказать, — снова начинает Женя. — Помнишь, во вторник, после тренировки. Но ты была занята организационными моментами, а я поехала домой одна. И потом было не до этого, — она смотрит мне в глаза, уже не пытаясь есть. — Мы обе закрутились и не дождались нужного момента. Да и врачи сказали, что со всем можно справиться, если вовремя обезболивать и держать под контролем.
Я тоже пью кофе и не могу подобрать слова.
— А если бы тебя схватило на тренировках? Если бы никто не мог сделать тебе укол по дороге в метро? Если бы…
Она перебивает меня:
— Если — это условное предложение. Никто не знает, что было бы, Тери. Мне уже не больно. И все будет хорошо.
Я не могу с ней спорить, потому что не хочу, чтобы она поняла, насколько сильно я за нее испугалась, чтобы просто не увидела этот страх в моих глазах. Поэтому я продолжаю молча пить свой кофе.
— Не молчи, — наконец произносит Женя. — Я знаю, что мне следовало тебя предупредить, и понимаю, что у тебя есть право злиться на меня, но мне нужно, чтобы ты просто в меня верила.
И я чувствую, что она говорит правильные вещи, потому что сейчас это все не имеет значения, ведь я тоже до конца не показываю ей своих чувств. Но это в корне неверно. Я вздыхаю и раскрываю объятья.
Женька стремительно обнимает меня и шепчет куда-то в район ключицы:
— Прости меня, пожалуйста, я так испугалась.
И в этот самый момент я тоже говорю ей правду:
— Я тоже испугалась…
Она смотрит на меня вначале с недоверием, а потом, очевидно, читает в глазах что-то, понятное только ей, и обнимает еще крепче. Словно между нами больше не осталось ни стен, ни недосказанности, ни лжи.
— Я больше не буду тебя пугать, — говорит она, но мы обе знаем, что не все зависит от нас.
Мы сидим на кухне, пытаясь побороть свой страх друг за друга, пока наконец Женька не отпускает меня и не говорит:
— Рядом с тобой я становлюсь совсем ручная.
Я не могу сдержаться и шучу:
— Да, совсем ручная... как граната.
И Женька смеется, а я смеюсь за ней. Этот смех окончательно разбивает стену между нами.
Мы давно не смеялись вместе, потому что слез и борьбы в последнее время было больше, чем чего-то остального. Олимпиада — это слишком большая ответственность при условии, что топовая спортсменка страны получила травму. Еще месяц назад мне четко дали понять, что нам нужна золотая медаль на Олимпиаде. Мы не знали, успеет ли Женя восстановиться, и насколько конкурентоспособной она будет. Алина считалась более стабильной, и при чистом прокате тоже была в состоянии победить. Но допусти она хоть одну ошибку, все могло бы стать под большим вопросом. Ее программа техничнее, а Женина — более живая. Я знала, что при хорошем раскладе на Олимпиаде мы можем рассчитывать на золото и серебро. Для золота Жене нужно будет откататься чисто, на своем максимуме, с лучшим результатом сезона. Или откататься хуже, но при условии, что ошибется Алина. Для Алины золото было бы возможно, если она улучшит свой результат, или если ошибется Женя. В этой задачке было слишком много неизвестных, но я верила в Женю и ее волю к победе.
Могли ли мы усложнить Жене программу, чтобы не допустить сомнений? Этот вопрос потом часто мучил меня. Если бы могли, мы бы так и сделали, но, в случае ее ошибки, даже серебро могло стать не нашим. Федерация не хотела так рисковать медалями, а я не могла так рисковать Женей. Каждый раз, когда я думала о замене прыжка, то вспоминала ее крик от боли в своей спальне. Упростить же алинину программу мы тоже не имели права, ведь, допусти она ошибку в упрощенном варианте, медаль тоже могла ускользнуть от нас. Да и не дать девочке шанс показать свой максимум было тоже несправедливо. Никто из нас по-настоящему не был готов к усложнению, потому что то равновесие, которого мы достигли таким большим трудом, было слишком хрупким и невесомым. Поэтому единственное, что по итогу у меня получилось усложнить, это свою жизнь.
Тем утром мы стояли с Женей возле окна и смотрели на снег. Москву засыпало, но нам было тепло. Я наблюдала за нашим отражением и вспоминала:
“Снежинка росла, росла, пока, наконец, не превратилась в высокую женщину, закутанную в тончайшее белое покрывало; казалось, оно было соткано из миллионов снежных звездочек. Женщина эта, такая прекрасная и величественная, была вся изо льда, из ослепительного, сверкающего льда, — и все же живая; глаза ее сияли, как две ясные звезды, но в них не было ни тепла, ни покоя.”
И на одно мгновение мне вдруг кажется, что Снежная Королева в отражении настоящая и она действительно манит нас рукой. Я встряхиваю головой и прижимаю Женьку ближе к себе, словно боюсь, что сейчас Королева позовет Женю за собой, а та обязательно уйдет в метель.
“Ни тепла, ни покоя” — шепчу я одними губами.
— Что? — переспрашивает Женя.
— Ничего, — говорю я и целую ее так сильно, что сердце начинает биться, как сумасшедшее.
Женя отвечает на поцелуй и уводит от окна. Холод отступает, а мне становится жарко. Рядом с ней мне всегда жарко.
— Я знаю, о чем ты думаешь, — говорит Женя прямо мне на ухо, кусая его зубами. —Не нужно ничего усложнять, — мое сердце пропускает удар. — Ты не Снежная Королева. Ты теплая, страстная и живая, а Она — это всего лишь зима. И эта зима закончится, — Женька нежно ведет губами по шее. — И Олимпиада закончится, — приподнимает кофту и кусает за плечо. — Все-все закончится… Кроме нас, — опускает меня на диван и снимает окончательно верх. — Мы будем вместе вечно… — проводит языком по соску, вызывая дрожь. — И всегда… — я выгибаюсь навстречу жениным пальцам и просто не могу ей не верить.
