Когда не станет больше тайн
4 февраля 2019 г., 07:59
Если бы у меня попросили охарактеризовать Олимпиаду тремя словами, я бы подумала «ответственность, ад, борьба», но сказала бы «гордость, победа, единство».
Для меня эта Олимпиада была очень долгой дорогой к признанию, но в то же время огромной усталостью. Словно я катила невероятного размера снежный ком, на котором сидели фигуристы, тренеры и болельщики. Иногда они разрешали мне остановиться или даже подталкивали вперед, но чаще всего мне казалось, что эта ответственность перекрывает мне кислород. Если бы Федерация не решала все организационные вопросы, я бы сошла с ума. Мне надо было думать о том, чтобы Женя не добила себя тренировками и не разболелась окончательно, следить за Алиной, которая еще не привыкла к такому пристальному вниманию, учить Даниила правильно вести себя на публике, потому что это была первая для него олимпиада. Я чувствовала себя очень опытной и очень уставшей. Но не имела права показать даже тень этой усталости на своем лице.
— Мы ждем вас с медалями, — говорило руководство, провожая нас в дорогу.
Они ждали, а мы работали. Я знала, что это будет работа нон-стоп, каждый день, каждую минуту, и я была к этому готова.
В день перед проводами в «Самбо-70» Женька сидела у меня в кабинете после тренировки и ждала, когда я закончу работу. Убийственных приступов у нее больше не было, но я все равно жила, словно на пороховой бочке. Алина вообще казалась загнанным зверьком под прицелами камер. Женя, насколько могла, брала удар на себя, но и она не была железной.
Я сажусь на диван с документами, а Женька кладет голову мне на колени и сворачивается калачиком.
— Посиди со мной, — просто говорит она.
И я сижу, глажу ее по волосам и молча работаю. Это та малая близость, которая нам сейчас позволена. Мы много разговаривали о том, как вести себя на публике, когда каждый твой шаг будет под пристальным вниманием. Это очень сложная игра — быть так близко и в то же время так далеко.
Женька гладит меня по ногам и спрашивает:
— Тери, а что если я не справлюсь? Ты будешь меня тогда любить?
Я откладываю в сторону бумаги и смотрю ей в глаза. Наши лица так близко друг от друга, что я чувствую опять эту вишню на ее губах, хотя и держу себя в руках.
— Жень, мы же уже говорили с тобой об этом после Чемпионата Европы.
— Мы говорили не об этом, — спорит она. — Ты сказала, что я буду нужна тебе и без медалей, но не то, что ты будешь меня любить.
Я не умею говорить о своих чувствах, и поэтому на секунду морщусь, что не может ускользнуть от Жени. Она пытается встать и закончить наш разговор, но теперь уже я понимаю, что завершать на такой ноте нельзя.
— Послушай меня, — я не даю ей встать и укладываю обратно. — Женя, послушай раз и навсегда, потому что я больше не буду это повторять. То, что я не признаюсь тебе в своих чувствах каждую минуту, не значит, что ты мне не дорога. Да, я люблю тебя и буду любить, даже если ты не выиграешь эту Олимпиаду, но я не могу постоянно тебе это доказывать. Жень, пойми, что каждый день, когда я читаю какое-либо глупое интервью про себя или тебя, мне хочется малодушно все закончить и не дать этой тайне разрушить наши жизни. А потом я смотрю на тебя и страх отступает, — Женька молчит и кусает губы. — Но у меня просто не хватит сил бороться с твоими беспочвенными сомнениями, потому что все мои резервы сейчас направлены на борьбу с настоящими врагами, а не с иллюзиями. Ты и так сделала меня излишне эмоциональной, но сейчас требуешь невозможного, и поэтому пойми: ты можешь страдать из-за того, что тебя не любят, но не имеешь права страдать из-за того, что тебя любят не так, как ты хочешь, понимаешь?
Женя кивает и напряжение с ее лица уходит, а я продолжаю:
— Сейчас я говорю вещи, которые, возможно, не стоит говорить, но эти мысли мешают тебе. Мы едем на Олимпиаду за мечтой, поэтому нам обеим нужно быть сильными. Не дай своим ошибочным эмоциям все испортить.
Женька становится очень серьезной.
— Я постараюсь. Но почему мы никогда об этом не говорили? — спрашивает она.
— Взрослые вообще мало разговаривают, Жень, — отвечаю я. — Особенно о своих чувствах.
— Я понимаю,—говорит она. — Хотя к этому очень сложно привыкнуть.
Я целую ее в лоб и продолжаю:
— Но всегда находятся люди, ради которых ты делаешь исключения. И это самое исключение сейчас сидит передо мной.
Мне кажется, я открыла свое сердце Женьке настолько сильно, что там не осталось ни одной тайны:
— Ты — моя слабость, Жень. И теперь можешь делать с этим знанием, что захочешь.
От этих откровений мне на секунду становится страшно, а потом очень легко. Теперь все наши эмоции названы словами и произнесены вслух. Когда что-то перестает быть тайной, оно больше не уничтожает тебя изнутри, хотя и может разрушить снаружи.
— Я сохраню это для себя, — серьезно отвечает она и целует мне запястье. — Потому что ты тоже моя слабость… и в то же время моя сила, так бывает?
— Бывает. Ведь все близкие в наших жизнях дают что-то важное. Рядом всегда есть люди-крепости, с которыми спокойно и уверенно. Они прячут нас от любых проблем за крепкими стенами и не дают сломаться. А есть люди-цунами, которые вырывают из привычной жизни и заставляют бороться.
— А я? — спрашивает Женька.
— А ты — маяк. С тобой я всегда знаю, куда плыть через бури, даже с закрытыми глазами.
От этой предельной откровенности Женька улыбается и целует меня.
— Тогда я буду светить изо всех сил, чтобы ты никогда не разбилась о скалы.
И это кажется самым лучшим признанием в любви, которое мне когда-либо говорили.
