Ледяная нежность

      Я стою у бортика и стараюсь не дышать. Женька катает свою короткую программу. Она порхает на льду бесшумно и нежно, словно у нее действительно нет веса. Душа тянется к людям, но боится и снова отступает от суеты. Мне кажется, что мое тело — это тоже нечто чужеродное и тяжелое. Вся я — там, вместе с Женей, на льду, продираюсь сквозь условности и сомнения, размышляю о необходимости открыться и выйти на свет. В какой-то момент желание быть услышанной становится сильнее страха, и Женька замирает, а потом выдыхает полной грудью. Ее вздох разносится над ледовой ареной, смешиваясь с криками и овациями, которые нас оглушают.       Женька подъезжает ко мне и обнимает. Мы словно одно целое, бесстрашное и непобедимое. В КиКе она прижимается ко мне и ждет результаты. Я очень горжусь этим прокатом, который становится мировым рекордом. Женька улыбается и выдыхает. Я начинаю дышать вместе с ней.       На лед выходит Алина. Я говорю ей расслабиться и катать в свое удовольствие, я хочу, чтобы она показала тот максимум, который есть внутри, и отпустила себя. “Черный лебедь” ведь тоже о борьбе. И эта внутренняя борьба живет в каждом человеке с самого начала мира.       Черное и белое, день и ночь, добро и зло. Во время проката костюм Алины постепенно чернеет. Это гениальная задумка костюмера, которой я тоже восхищаюсь. Вначале все то доброе, что есть в каждом из нас, не хочет сдаваться. Оно верит в лучшее и не может отступить. Этого доброго в Алине предостаточно, поэтому, когда в ней зарождается злое начало, мне становится страшно. В глазах девушки я вижу то, что способно уничтожить в ней все самое дорогое. Это зло прорастает постепенно, а черный лебедь пробуждает внутренне отчаяние с каждой секундой на льду. Движения становятся острыми и резкими, злость рвется из кончиков пальцев и просто кричит: “Уходите с моей дороги, или я уничтожу вас”.       Черный лебедь выходит убивать. И умирать, если потребуется. Ведь если в женькиной программе душа в конце концов побеждает, то здесь побеждает абсолютное зло. Оно борется со всем миром и не хочет сдаваться.       Я смотрю на Алину, и на минуту мне становится страшно за нее — настолько теперь она не похожа на ту добрую девочку, которая замирает при виде меня на катке.       Платье чернеет, а огонь в ее темных глазах разгорается в пламя, способное сжечь все, что не согласится повиноваться. Мне кажется, что я вижу черные перья на алининых руках, превратившиеся в крылья. Она действительно постигает совершенство и исполняет его каждой клеточкой своего тела.       Я не дышу, когда музыка заканчивается, потому что напряжение от этого проката взрывает зал. Словно он разом расслабляется и ждет, что же будет дальше. А дальше Алина закрывает глаза, тушит в себе этот ненавистный огонь и снова согревает всех своей улыбкой.       Она подъезжает ко мне, обнимается, кидается к Дане, прижимается к нему и смеется. Алина снова живая и добрая, несмотря на черное платье, сияющее на ней в свете прожекторов и фотокамер.       За несколько минут она устанавливает новый мировой рекорд, побивший рекорд Жени на 1,36 балла. Это так мало и так предельно много. На долю секунды мое лицо отражает боль, которую я чувствую от Жени. Я знаю, что ей больно и страшно, потому что она проиграла. И несмотря на то, что ни один человек сегодня не увидит, что у нее внутри, чувство вины и сожалений уже поселилось в районе солнечного сплетения.       Сегодня я чувствовала гордость дважды, как бы потом не говорили комментаторы. Две моих ученицы показали всему миру, что мы лучшие, пусть даже и выглядим как беспризорники в этой серой форме.       Я знала, что настоящая борьба будет послезавтра, когда произвольные программы опять соберут целый зал, чтобы доказать, какая из девушек в красном взойдет на пьедестал, а какая — упустит свою мечту.       Сегодня мне не хотелось думать об этом. После всех фотосессий и интервью мне казалось, что внутри не осталось сил даже улыбаться. Я обнимала Женю перед сном, словно старалась одновременно надышаться ей и поделиться своими силами. Мы были измотаны, но не сломлены.       — Все будет хорошо, — наконец говорю я Жене, но она подносит палец к моим губам.       — Ты же не любишь загадывать, — тихо выдыхает она. — И ты всегда говоришь, что не знаешь, что будет завтра.       Я сдаюсь.       — Я и теперь не знаю, — соглашаюсь я с Женей. — Никто не знает, но…       Она перебивает меня.       — А я знаю…       Я недоуменно смотрю ей прямо в глаза, приподнимая бровь.       — Завтра будет холодно, — шутит она и старается улыбнуться.       Из этих слов я никак не могу понять, больно ей на самом деле или действительно смешно.       Я целую женькины губы, чувствуя, как напряжение уходит и тепло окутывает нас своим коконом. Пока сон окончательно не побеждает мысли, я слышу в голове музыку — этакую странную смесь Шопена и Черного лебедя. Они борются друг с другом, разрушают тишину, а вместе с ней и весь мир вокруг. Я не знаю, кто из девушек победит, но отчаянно надеюсь, что у меня хватит сил не дать тьме, выпущенной сегодня на лед Пхенчхана, захватить их обеих.