Ледяная нежность

      Алина катается чисто. Ее Китри опять поднимает зал и получает овации. Она срывает только один каскад, но сохраняет его по итогу, присоединяя к другому прыжку. Это меньше, чем было на командных соревнованиях, но все еще достаточно высоко. Она сама не понимает, чего ей ждать дальше.       На лед выходит Женька. Моя Женька, отчаянная и сосредоточенная. Мне кажется, что я все еще чувствую ее губы у себя на шее. Тональный крем скрывает места ее вчерашних поцелуев, а сердце пытается успокоится. Это прокат, который должен все решить. Мы шли к нему целых одиннадцать лет, через слезы, боль и травмы. И вот она стоит перед всей этой толпой и улыбается. Моя Женька. Хотя нет, НЕ моя Анна Каренина.       С первых аккордов я понимаю, что на льду не осталось места ничему, кроме этой истории. И я вижу ее. Я чувствую все, что было до этого. В женином взгляде читается все то, что пережила Анна, встретив любовь, которая ее уничтожила.       Анна Каренина закрывает глаза и улыбается. Она прекрасна и знает это. Она молода, счастлива и… любима. В ней столько всего, что нельзя выразить словами, и это рвется наружу смехом и счастьем. Она танцует, приходит на бал и танцует, потому что жизнь чудесна и удивительна. Она меняет партнеров, улыбается им снисходительно, подает руки для поцелуев, но в то же время она ждет. Она ждет того, кто уничтожит ее жизнь и подарит при этом… любовь? Любовь ли это, если она способна разрушить то, что для тебя важно? Если за нее осуждают и порицают, это тоже любовь?       Анна танцует, отрицает очевидное и мчится навстречу своей судьбе. Ее любовь убивает медленно, отчаянно, сладко. И нет на свете разума, способного победить это чувство. Как нет и того, кто может ее спасти от самой себя. Анна танцует, но в этом танце кроме радости — громадная печаль и неизбежность. Она вся — одна сплошная неизбежность, и разрушения, которые никто не может остановить. Потому что на одной чаше весов — любовь, перекрывающая кислород, а на второй — все остальное. Но как же ей хочется любить! Как же ей хочется быть настоящей и… живой. Несмотря на осуждения, несмотря ни на что. И пока это желание побеждает в ней страх, Анна смеется.       Я сжимаю бортик руками и понимаю, что сейчас происходит с Женей. Я не вижу ее лица, но чувствую, как отчаянье прорастает в ней, как осознание всего готово вырваться из груди слезами. Но Женька катает дальше.       Она останавливается, замирает и слышит, как вдалеке к перрону спешит поезд. Анна борется с собой и судьбой. С осознанием того, что ее предали, что самый дорогой для нее человек, ради которого она отказалась от всего, не может быть с ней до конца. Он даже не может быть с ней честным, сказав, как же устал от всего. И Анна тоже устала. В этот самый момент она понимает, как смертельно устала. И от осуждений, и от лжи, и от… себя. Слабой и поломанной себя. В глубине души она хочет спастись, мечтает, что ее остановят и вернут веру в то, что все возможно. Но она одна.       В конце концов Анна Каренина просто одна на этом перроне. И Женька одна на этом льду против всей толпы и шума. Она смотрит сквозь меня, пытается сдержать в себе эмоции, которые уже вырываются наружу. Анна так хочет любви, так стремится не замерзнуть и выжить, что осознание невозможности этого обрушивается на нее как лавина. Оно оглушает и ослепляет настолько, что боль пронзает каждую клеточку ее тела и не дает дышать.       Каренина пуста. Она опустошена и уничтожена, потому что одной любви для борьбы недостаточно, потому что иногда есть вещи сильнее, чем любовь. Об этом ей кричат вороны на станции и приближающийся поезд. Все заканчивается там же, где и начиналось — в этом непреложный закон жизни. В самом конце своего пути ты всегда один и одинок.       Анна стоит на вокзале и сдается. С шумом толпы, которая ее ненавидит, Каренина понимает, что ничего уже нельзя изменить. Для этого у нее нет ни сил, ни желания жить. Она так предельно устала и мечтает только о... покое. Закрыв глаза, Анна делает шаг вперед, под поезд, которому все равно, кто стоит на путях. Она закрывается рукой и замирает.       Я сжимаю кулаки так сильно, что режу ладони ногтями. На льду Пхенчхана, прямо посредине катка, Анна Каренина погибает под неизбежным поездом. И вместе с ней на рельсах остается моя Женька…       Женя плачет. Слезы текут у нее по щекам, несмотря на тысячи камер. Женя машет всем своим болельщикам, пытаясь улыбаться, но это похоже на последнюю отчаянную борьбу с ураганом. Когда она подъезжает к бортику, я распахиваю объятья и прижимаю ее к себе. Женька рыдает. Ее плач отзывается во мне физической болью, но я просто глажу женины волосы и молчу. Вместе с этими слезами выходят все последние события: и травма, и поражение, и страх остаться одной. Я не знаю, о чем точно сейчас рыдает Женя, но я чувствую, что бездна тянет ее за собой. Она оставила всю себя на этом льду, она показала гениальный прокат, сильнее которого я не видела, но который почти убил ее, сохранив лишь оболочку.       Я обнимаю Женьку, мечтая, чтобы нас оставили в покое, но время предательски бежит вперед. В моих ушах все еще ее рыдания, которые заставили плакать многих людей, смотревших этот прокат. Многих, но не меня. Я не имела на это права, хотя все мое сердце на тот момент превратилось в сотни осколков. Мне так хотелось поцеловать Женю, сказать, что она не одна, и что это Анна Каренина умерла, а она должна жить дальше. Но этой роскоши нам не дали.       Я веду Женьку в КиК, стараясь не дрожать. Она успокаивается, словно заморозила все эмоции и поставила стену между собой и бездной… между собой… и мной?       Мы сидим рядом. Женя играет на камеру и ждет результаты, хотя слезы все еще рвутся из нее и не дают стать собой. Мы ждем оценки. Все видели, насколько это был гениальный прокат. А потом мы видим табло.       Женя вторая.       Вторая.       Я не могу поверить и крепче прижимаю Женьку к себе. Она снова плачет, а я хочу, чтобы этот кошмар закончился. Камеры отступают, и Женя впервые начинает говорить:       — Поздравляю, у вас есть олимпийская чемпионка.       Я не могу понять, что она сказала. Я просто не могу найти слова, а Женя продолжает.       — Я сделала все, что могла, чтобы пройти. Все, что могла… а вы сделали все, чтобы победила Алина. И в короткой. И в произвольной.       Ее слова выбивают землю из-под ног.       — Я сделала максимум— как заклинание повторяет Женя.       — Максимум? — я наконец говорю хоть что-то.       — Да!       — Нет. Я с тобой не согласна.       Мне хочется столько всего ей объяснить, а еще больше — обнять, но камеры включаются, а Женя снова начинает играть на публику. Из нас двоих она всегда была лучшей актрисой. Я пытаюсь выровнять дыхание и отогнать ком из горла, а она улыбается и благодарит болельщиков. Словно в ней сейчас не пустота, а радость.       Как в тумане для меня проходит все остальное. Я поздравляю Алину, о чем-то говорю с коллегами, наблюдаю за награждением, но мне кажется, что я уже тоже не совсем я. Словно там, на льду, часть и моей души кинулась под поезд.       Я смотрю на Женьку, но все еще слышу ее рыдания. А потом эти холодные “Вы сделали все, чтобы победила Алина”.       Сделали.       Все.       Вы.       И эти слова словно выстраиваются в стену между нами. С каждым воспоминанием этой фразы стена становится все выше.       Вы.       Сделали.       Все.       Чтобы.       Победила.       Алина.       Они режут меня сильнее самого острого ножа. Потому что глобально она права. Да, я сделала все ради победы на Олимпиаде. И не имело значения, кто из девочек получит золотую медаль.       Потому что МЫ сделали ВСЕ, чтобы победила… Россия.       И поэтому моя Женька вынуждена была рыдать после проката. Поэтому там, на стадионе, осталась вся Каренина, уничтоженная поездом и отчаяньем. Поэтому на льду Пхенчхана я своими руками столкнула Женю на рельсы.