Ледяная нежность

      Я не могу поверить, что самые важные моменты этой Олимпиады закончены. Мне кажется, что наконец можно радоваться и отдыхать, но все пошло не так. Я знаю, что впереди еще множество интервью и разговоров, фотосессий и приемов, но каждый раз, когда тишина становится сильнее шума, я вспоминаю женины слова.       “У вас есть олимпийская чемпионка”.       Я так и читаю между строк, что она говорит потом — “и это не я”.       Алина сама не понимает, что произошло, как не понимаем и мы все. Но факт случился. И теперь нам придется научиться с ним жить. Особенно Жене. И, конечно, Алине. Это тяжелое бремя, которое надо нести достойно.       Честно говоря, мне сейчас не до этого. Я собираюсь домой. Мне нет смысла оставаться на показательные, потому что дома меня ждут, а девочки справятся и без моей помощи. Завтрашний день я хочу провести с семьей. Я пропускала столько Дней Рождения на катке, ставя своих родных на второе место после работы, что в этом году я хочу, чтобы все было иначе. Именно поэтому билет на самый ранний, почти ночной вылет, лежит у меня в сумке, трансфер в аэропорт заказан, а чемодан уже давно собран. Остались лишь рабочие моменты, и можно на какое-то время поставить точку.       Я прощаюсь с ребятами уже ближе к ночи, говорю слова благодарности всей команде и ухожу в номер. Мне действительно хочется побыть одной и подумать, что делать дальше. У меня есть олимпийская чемпионка и серебряный призер игр, я должна быть счастлива и довольна, но усталость побеждает радость. Об этом всем я подумаю завтра.       Наливаю в бокал красное вино и сижу, закутавшись в плед. За окном идет снег. Возможно, где-то там Снежная Королева уже запрягает своих лошадей и собирается в дорогу. Прямо как я. И будет ехать в метель, пока санки Кая не запутаются в ее полозьях.       Неловкий стук в дверь прерывает мои размышления. Может, это все показалось? Но нет, в коридоре кто-то стоит и опять касается костяшками пальцев дерева.       Когда я распахиваю дверь, то одновременно радуюсь и удивляюсь. Женя. Она стоит, прислонившись к косяку, и просто смотрит на меня. Ее глаза красные и опухшие — она плакала несколько часов подряд, а сейчас просто слезы закончились.       — Пустишь меня? — голос кажется почти невесомым.       Я отхожу, а она проскальзывает в комнату, как тень. Не оглядываясь, иду к креслу и сажусь. Женька устраивается в соседнее. Мы очень близко, но между нами будто тысячи километров и стен. Молчание становится тяжелым, но я не знаю, что еще сказать. Женька сидит, обхватив колени руками и тоже не поднимает глаза. Кто-то из нас должен начать беседу. Кто-то более взрослый и опытный, поэтому я наконец говорю:       — То, что ты сказала про Алину и победу — это твои настоящие мысли?       Я не хочу подбирать слова и жалеть Женю, потому что чем быстрее ты снимаешь пластырь с раны, тем проще становится потом.       — Чьи слова ты произнесла в КиКе? Свои или чужие? — набираю воздух. — Так думает Женя Медведева? Или?       Женька вздыхает:       — Мама… Катя… все мои… друзья, — голос Жени охрип, и она совсем не похожа на себя.       Я просто не перестаю смотреть на нее, пока наконец мы не встречаемся взглядами.       — А ты сама? Ты действительно думаешь, что я сделала все ради победы Алины? Просчитала специально вашу разницу в 1,36 балла? Сделала ей лучшую программу, а тебе не дала никакого шанса на победу? Ты думаешь, что смогла бы откатать более тяжелую программу и не сломаться? Что мне следовало специально упростить Алину, удержать ее в юниорах, чтобы ты победила? Или ты считаешь, что я желала тебе проигрыша и поставила на новую чемпионку намеренно? Что я не верила в то, что ты сможешь выдать свой самый лучший прокат? — Я задаю эти вопросы, ожидая ответ. — Ты действительно считаешь, что это все можно было предугадать и что я предала тебя?       — Я не знаю… — наконец выговаривает Женя, и это словно бьет меня под дых.       — Тогда уходи, — мне кажется, я могу заморозить этим тоном. — Уходи, пока мы не наговорили того, о чем пожалеем.       — Тери…       — Нет! Пошла вон! — мне кажется, что я не могу сдержать в себе эту боль, и она вырвется наружу. — Нам больше не о чем говорить!       Мне так плохо, что я уже почти не контролирую себя и выталкиваю Женьку с кресла. Она на мгновение пугается этой ярости, а потом ловит мою руку и прижимается так близко, что я чувствую все удары ее сердца. Сцепив руки в замок на моей спине, Женя держит меня так сильно, что я не могу сдвинуться с места. Она утыкается мне в грудь и рыдает навзрыд, уничтожая всю злость, которая рвалась из меня.       Сквозь ее рыдания я слышу, как она шепчет.       — Я не знаю, как было бы правильно. Я не знаю, смогла бы я или нет скатать более сложную программу. Я не знаю, что было бы, если бы Алины не было на Олимпиаде. Я вообще больше ничего не знаю, — ее слезы разрушают стену между нами. — Я не знаю, кто я теперь, и чего мне ждать дальше, потому что все вокруг только и делают, что уничтожают меня своей “любовью” и жалостью, но я уже не знаю, где правда, а где отражения. Словно у меня в глазу застрял осколок зеркала Снежной королевы и все настоящее кажется мне лживым и уродливым. Я запуталась, Тери, потому что я верю тебе, несмотря на то, что все говорят об обратном.       — А что говорит тебе твое сердце? — я глажу Женьку по голове, чувствуя, как она успокаивается.       — То, что любить — это больно. И страшно. И смертельно. Но без этого замерзаешь.       Я целую Женю в макушку и прижимаю к себе.       — Когда тебя перестанут уничтожать эмоции и чужое мнение, а грусть от неисполненной мечты станет слабее, мы поговорим. И о твоем прокате, и о программе. И обо всем, — я все еще не могу ее отпустить. — Тебе надо отдохнуть и принять то, что случилось. Поэтому делай то, что надо, и просто верь мне сейчас.       — Всегда, — тихо отвечает Женька, и мне на секунду становится проще.       Я обнимаю Женю и знаю, что мы еще не раз вернемся к этой беседе, что мне еще предстоит борьба с голосами в ее голове и что, возможно, она не поймет всего, когда я начну объяснять, но сегодня это не имеет значения. Мы стоим так близко, что я отсчитываю каждый удар жениного сердца.       — С Днем Рождения, Тери, — Женька даже улыбается.       Я смотрю на часы. Да, с Днем Рождения меня.       Из кармана Женя достает коробочку с украшением — это серебряная снежинка — совершенная и прекрасная. Она застегивает цепочку мне на шее.       — Ты знала, что каждая снежинка уникальна? — спрашивает Женя. — И нет ни одной одинаковой?       — Конечно, знала, — отвечаю я ей и щелкаю по носу. — Об этом даже дети знают. Но люди не снежинки.       — Ты — снежинка. Такой как ты больше нет в целом мире…       — И слава Богу, — улыбаюсь, глядя как Женька притворно злится на то, что я ее перебила.       — Ты — невыносима.       Я щекочу ее, и наконец Женя смеется, словно что-то громадное падает с ее плеч. Мне надо уезжать через неполных два часа и ложиться спать уже не имеет смысла. Женька устраивается у меня на коленях и совсем по-детски вдруг просит спеть ей колыбельную. Такую, чтобы все страхи отступили.       Мне хочется сказать ей, что я не умею петь и никогда не делаю этого, но понимаю, что это ложь. Я пела колыбельные Дише, когда она была маленькой и боялась засыпать, но, когда она заболела, в песнях отпала необходимость, и я перестала. Столько лет эти слова из старой сказки про Красную Шапочку жили во мне, пока не стали необходимыми в отеле Олимпийской деревни.       Я глажу Женьку по волосам и начинаю петь. Тихо-тихо. Словно сама очень сильно чего-то боюсь:       “Ни дождика, ни снега,        Ни пасмурного ветра        В полночный безоблачный час,        Распахивает небо        Сверкающие недра        Для зорких и радостных глаз,        Сокровища вселенной        Мерцают, словно дышат,        Звенит потихоньку зенит,        А есть такие люди —        Они прекрасно слышат,        Как звезда с звездою говорит:        — Здравствуй!        — Здравствуй!        — Сияешь?        — Сияю.        — Который час?        — Двенадцатый примерно...        Там на Земле в этот час        Лучше всего видно нас        — А как же дети?..        — Дети? Спят, наверно..”       И моя Женька, которая так и не стала Олимпийской чемпионкой, спит. Я глажу ее по волосам и слушаю, как она дышит. Ее снежинка мерцает у меня на груди, совсем как настоящая и похожая на орден.       Я думаю о том, что все-таки есть люди, которые сияют и освещают другим путь. Как Женя, которая всегда была моим маяком в последние годы. А есть люди, которые сжигают всех, кто приближается к ним. Даже если сами этого не хотят. Сжигают, потому что не умеют иначе, не могут остановиться, выпустив на свободу свои чувства. Любовь этих людей действительно страшнее чем война по разрушающей силе, но отказаться от нее невозможно, пока ты окончательно не превратишься в пепел.       Я смотрю на Женьку и на метель за окном, отсчитывая минуты до того момента, когда мне придется ее разбудить, чтобы уехать.       Но мне так предательски хочется, чтобы это время никогда не наступило.