Ледяная нежность

      Женька уезжает с Алиной на шоу. Впервые за долгое время мне не нужно думать о том, кто из них лучше, и как поддерживать обеих. Спортивные победы отступают. Им на смену приходит другая борьба. И в ней проигрыш настолько высок, что я не хочу даже думать о том, что будет, если мы все не справимся. Это слишком личное и семейное, и пока я не говорю новости никому, кроме родных. Даже Жене. Всему действительно наступит свое время. Хотя иногда оно и работает против нас.       Последние заполняемые бумаги и отчеты. Когда же это все закончится? Многие посчитали, что на пресс-конференции я сыграла на публику, сказав, что не умею заполнять документы. Но это правда. Гора испорченных листов уже становится рекордной. Наверное, я просто не могу сегодня сосредоточиться. Завариваю пятую чашку кофе за день, смотрю на часы — слишком поздно, но только это может хоть как-то взбодрить. В дверь стучат. Отрываюсь от дел и удивленно замечаю там Жанну — маму Жени. Я совсем забыла, что она должна была зайти. Встречаться с родителями фигуристов я не люблю. Особенно с бывшими спортсменами. Особенно после того, как их дети проигрывают золото на самом важном старте в жизни.       Жанна проходит в кабинет, закрывает за собой дверь. Садится на стул напротив меня, набирает воздуха в грудь и резко говорит:       — Я знаю, что вы спите с моей дочерью.       Эти слова оглушают меня. Я ожидала многого, но не этого. Не так в лоб, без предисловий. Очень просто.       Я знаю.       Что вы спите.       С моей.       Дочерью.       Она знает. А я не могу это отрицать и просто продолжаю смотреть в глаза, приподняв бровь и стараясь успокоить сердце.       Жанна продолжает.       — Любая мать понимает, что ее ребенок влюблен. Это невозможно объяснить, но вы тоже поймете. Когда-нибудь.       Что это? Констатация факта или невидимая шпилька? Диша почти ровесница Жене, которая мне …как дочь?       — Я узнала еще до Олимпиады. Вначале думала, что это Юдзуру. О них так много говорили тогда. А потом прочитала ее сообщения. И ваши. И все стало понятно. Выяснять это во время Олимпиады означало бы сломать Женю. И я смолчала. Хотя мне это и не нравилось, но в тот момент ваши отношения делали ее сильнее.       Я молчу и просто слушаю Жанну, стараясь ни одной эмоцией не выдать себя. Внутри меня страх, безысходность и шум.       — Потом я думала, что наступит разрыв, что Женька наконец поймет, как вы дали Алине победить на Олимпиаде, поставив ей более сложную программу. Она должна была это все увидеть и выбрать свою карьеру. Я не знаю, могло ли все быть по-другому, если бы ее программа была более сложная. Мы обе помним про ее спину и ногу, но об этом должны были подумать вы, если бы хотели победы моей дочери. Но вы просто хотели победы. И вам всем было наплевать, кто завоюет золото, поэтому по итогу и сделали ставку не на фигуристку, приносившую медали два года, а на бывшую юниорку. Пусть и очень талантливую. Но самое главное не в Алине, а в том, что при таких же раскладах, спустя время, вы сделаете это снова. Не задумываясь о моей дочери. Это будет по-честному, по-спортивному, да. Но как мать я не могу это принять. Особенно после того, как Женя снова решила дать вам шанс.       Слова Жанны доходят до меня словно через туман, но я понимаю, что в них есть то самое зерно истины, в котором я сама боялась до конца себе признаться.       — Женя надломлена. Вы не можете этого не видеть. Я говорю о том, что не только разобрано ее тело. Она никогда не признается, что ей плохо. Будет сидеть на обезболивающих и усложняться, чтобы угнаться за юниорками вашей группы, которые уже прыгают квады и которые еще не успели вырасти. И моя дочь будет жить на пределе. Пока наконец опять не сломается. Если все будет так, как раньше, это обязательно произойдет. Потому что в жизни пока есть две вещи, которые держат ее тут — фигурное катание, в котором Жене надо побеждать, и ...вы.       От этого признания у меня немеют ладони. И я знаю, что это правда, потому что для Женьки, как и для меня, фигурное катание — это жизнь. И она сделает все, чтобы продолжать жить.       — Ваши отношения — это не то, что сделает лучше вам обеим. Это нужно просто признать. Вы — взрослый человек, и, в отличие от Жени, должны принимать разумные решения. После Олимпиады вам не дадут покоя. И то, что казалось милым в подростковом возрасте, будет вызывать вопросы во взрослом. Рано или поздно кто-то задаст эти неудобные вопросы и найдет на них правильные ответы. И тогда вам придется объяснять это семье, Диане, Федерации. И оно уничтожит нас. То, что все станет известно, это лишь вопрос времени, с учетом сколько внимания будет приковано к вашей группе. И так две вещи, которые держат пока мою дочь, по итогу сломают ее.       Я все еще молчу, но понимаю, что сейчас Жанна озвучивает и мои самые главные страхи. Что будет, если о нас с Женей узнают? Теперь и у меня есть время об этом подумать. — Этери, — она впервые называет меня без отчества, на равных. — Вам не защитить Женю. Пока она рядом с вами, вы не сможете этого сделать. Пока она здесь, я тоже не смогу с этим справиться. Потому что когда вы говорите прыгать, она прыгнет. Даже с крыши. И она никогда не уйдет сама. В период слабости я заставила дочь пообещать, что она напишет Брайану Орсеру и спросит про тренировки у него. Теперь я вижу, что Женя выполнит обещание, но все равно останется. Из-за вас. Поэтому она должна захотеть уйти сама. А вы — не дать ей вернуться. Если вы любите ее, заставьте ее уйти.       Наконец Жанна произносит то, ради чего пришла. Женя должна уйти к Орсеру. Я не могу осознать это до конца. Моя Женя. Одиннадцать лет вместе. Просто отдать ее другому тренеру. Тем более Орсеру. Не могу. Но Жанна видит эту борьбу и продолжает.       — Просто просчитайте все варианты сами. И вы поймете, что я права. Другого выхода нет. Пока Женя остается тут, даже у другого тренера, ее отношение к вам уничтожит ее, ее ревность и желание доказать свой максимум ее сломают. Вам будет плохо, но в работе вы не останетесь одни. Алина, Саша, Алена, Аня… другие фигуристы, идущие к своим пьедесталам. Но не Женя. Отпустите ее, потому что вы ее убиваете. А чтобы выжить, моей дочери надо изменить все.       Я смотрю Жанне в глаза. В них я читаю и то, что она не говорит. Она согласна была бы с любым выбором отношений ее дочери, но только не со мной. В какой-то мере я ее понимаю, потому что сама не готова сделать эти чувства достоянием общественности. Я вижу всю ту войну, которая может подняться вокруг нас. И мне страшно из-за того, как на это отреагируют мои родные, и больше всего — Диша. Но представить то, что хочет Жанна, я тоже пока не могу.       — Я вас услышала, — только и говорю я после затянувшегося молчания. — А теперь прошу меня извинить, мне надо закончить работу.       Жанна кивает и молча выходит, я закрываю за ней дверь на ключ и просто сижу на диване, пытаясь убрать пустоту из головы. Если бы на меня кричали или нападали, я знала бы, что делать — защищаться. Но эта беседа меня обезоружила. Пока мне нечего сказать, потому что в глубине души эти слова уже давно жили внутри. Ведь несмотря на все, что происходило в последние дни, мы в тупике. И из этого тупика нет выхода.       Я обхватываю колени руками и пытаюсь не упасть. Усталость и безысходность обволакивают своим коконом и проникают в легкие. Я не могу дышать. Это липкое ощущение отчаянья заполняет изнутри и не дает сдвинуться с места. Что сейчас во мне? Не любовь, нет. Люболь. Боль от осознания того, что выхода действительно не существует. Мне кажется, что я одна во всей вселенной и как никогда хочется уснуть в чьих-то объятьях, способных успокоить эту боль. Но таких людей сейчас нет, потому что я уже давно сама забираю чужие страдания, а та, которая сумела сделать это для меня, должна уйти, чтобы выжить.       Звонок разрушает тишину, и я на автомате беру трубку.       — Да, Дишенька, скоро буду. Не плачь, родная. Я уже выезжаю.       Время слабости закончилось. Мне снова пора стать сильной, чтобы спасать других. Но кто в случае необходимости спасет меня саму?