Ледяная нежность

      В одном интервью Женя как-то сказала, что я могу справиться с чем угодно. Мол, что бы ни случилось, я выйду на каток и буду делать свою работу. Она действительно всегда знала, в чем моя сила. Со всей нелюбовью к холоду, именно там я по-настоящему чувствую себя живой.       В первые дни я не могу поверить, что Жени больше не будет на этом катке. Что когда я войду туда, то больше не услышу ее смех. Но от отрицания никогда не становится легче. С ним мне приходится бороться еще долго, а чужой шепот, кажется, звучит в моей голове:       “Неужели это правда?”       “Женя ушла?”       “Она не вернется?”       Когда мне надоедает слушать молчаливые вопросы я говорю:       — Теперь все слушайте сюда. Да, Женя сменила тренера. Да, она не будет больше тренироваться на нашем катке. Больше это не обсуждается, и мы продолжаем работать в том же режиме. Всем ясно?       Они кивают. И несутся на лед. Каждому из них придется смириться с этой новостью по-своему. Кому-то с радостью, кому-то — со злостью, а кому-то — с очень большой печалью. Но это неизбежно, хотя и странно. Не верится, да. И мне в том числе. Так и кажется, что закроешь глаза — и все будет сном. И эта Олимпиада, и это безумие, и наш последний разговор с Женей. Но это реальность. Она уезжает в Канаду. И я больше не ее тренер… не ее… так все-таки кто?       После тренировки замечаю Алину у своего кабинета, она жмется к стене и ждет меня. В ее глазах недоверие и очень много боли. Я пропускаю девочку вперед и закрываю дверь.       — Этери Георгиевна, — начинает она. — Я…       — Ты ни в чем не виновата, Алина, — перебиваю и смотрю прямо в глаза. — Это все между мной и Женей. Ты не виновата. Ты все сделала правильно.       Алина вдруг порывисто обнимает меня, скрывая свои слезы, а я глажу ее по волосам. Запах корицы и пряностей, не вишни, а — специй… И от этого перехватывает дыхание. Алина не Женя, как когда-то, кажется, целую жизнь назад, сказала я. Как в воду глядела. Алина — это не Женя. Но теперь только она у меня осталась. Я обнимаю эти хрупкие плечи и слышу, как стучит ее сердце. Но внутри меня нет ничего кроме пустоты.       Когда Алина выходит, я понимаю, что ей стало легче. Она даже улыбнулась, смущенно и искренне. Я сижу на диване и смотрю на свой кабинет. В нем столько всего напоминает о Женьке. И фото, и медали, и кружки, из которых мы пили чай. И в этот самый момент отрицать тот факт, что она ушла, больше нет сил. И я задыхаюсь от этих вещей вокруг меня. Их слишком много, потому что Женя настолько проросла в моей жизни, что вырывать ее нужно с корнем.       Я злюсь, потому что это неправильно, но не могу иначе. Хватаю рамку с фото и швыряю ее в стену. Туда же летят кружки, статуэтки и елочный шар с медвежонком. Они разбиваются на осколки с противным звоном, и наступает тишина. Интересно, это кто-нибудь слышал?       Ярость уходит, а бардак остается. Я подхожу к осколкам и смотрю на фото, покрытое паутиной из стекла. Там мы все улыбаемся. Там мы еще верим в то, что нет в мире вещей, способных нас разлучить. Собираю крупные куски в кулек и не чувствую, как на руках остаются порезы. Это как разбитое зеркало Снежной Королевы — сотни осколков, из которых когда-то состояли целые жизни. Я не чувствую боли. Просто методично собираю стекло. Нахожу кусочек шарика с одиноким медвежьим ухом. Женька дарила его на прошлый Новый год. Интересно, а второе ухо-то где?       Когда в кабинет заходит Даниил, он не говорит ни слова.       — Все разбилось, — первое, что слышит он вместо приветствия.       — Я вижу, — наконец отвечает Даня. — Но мы это соберем.       Он садится рядом со мной, аккуратно берет за запястье и достает из пальцев осколок рамки, кладет его рядом и старается не смотреть на изрезанные руки. Его движения четкие и спокойные. Я сама не понимаю, как уже оказываюсь на диване, а не на полу, и слышу голос Дани:       — Сергей, срочно в кабинет Этери… и возьми аптечку.       Капли крови на полу похожи на кляксы. Или звезды… у меня всегда было плохо с образным мышлением. Дудаков не задает лишних вопросов, он обрабатывает мне руки перекисью молча и серьезно, Даниил убирает остатки стекла. На каждый порез наклеивается пластырь, почему-то детский — с божьими коровками и гусеницами на нем. Я удивленно смотрю на Сергея и на свои руки.       — Детские держатся лучше. Или ты что-то имеешь против этих милых насекомых? — шутит он.       Даня подхватывает шутку и отвечает:       — Зато теперь ты можешь показывать сказку о жизни божьих коровок на пальцах.       Я смеюсь. И в этом смехе благодарность, признательность и уверенность, что мы справимся со всем. Даже если в это пока никто не верит.       В танцевальный зал мы возвращаемся втроем. Я держу данину чашку кофе в руках, грея ладони, а все делают вид, что не замечают эти цветные пластыри на моих руках.       — Еще раз! — кричу я. — Я не увидела в ваших движениях жизни!       И они делают. Они очень стараются не только показать мне жизнь, но и подарить ее. И я это ценю.       Вечерами, когда я остаюсь одна, потому что Диана уехала, мне кажется, что тишина меня оглушает. Я думаю о том, что было бы, если бы я приняла другое решение. И мне кажется, что все можно было бы сделать иначе. Я открываю интернет и не могу не читать новости. Мне хочется верить, что Женя счастлива и что у нее есть силы все преодолеть. И я начинаю торговаться со вселенной. Мол, если я увижу, что Женьке плохо, я все еще могу изменить и спасти ее. Но это обман. Этот торг — всего лишь иллюзия, потому что обратной дороги нет, и мы ничего не можем изменить.       Я ложусь спать одна и просыпаюсь тоже одна. В этом нет ничего страшного. В этом есть просто беспросветная тоска. Потому что раньше бывало по-другому. В доме очень тихо. Когда я понимаю, что наступил период отпуска и на катке меня не ждут, мои силы заканчиваются. Я лежу дома в кровати и не выхожу на улицу. Я даже не готовлю, потому что не хочу есть. Диша в Америке, а я просто пытаюсь перезарядить батарейку прежде, чем мы начнем совместный отдых. Ей нельзя видеть меня такой. Никому нельзя. Я собираю себя заново. Рано или поздно бравада и силы заканчиваются и приходит печаль. И это нормально, если у тебя есть стимул из нее выходить. У меня такой стимул есть. Но нет сил. Даня шлет фото из отпуска, Сергей тоже интересуется, как у меня дела. У меня все хорошо. Никому нет нужды знать, что я позволила себе несколько дней лежать под одеялом и ничего не делать. В первый раз после Олимпиады я просто лежу и не стремлюсь кого-то спасать. Я пытаюсь просто не утонуть. И в этом обязательно преуспею. Ведь я тоже привыкла побеждать. Даже саму себя.       На отдыхе я просто наслаждаюсь солнцем и Дишей. Когда она успела стать такой взрослой и красивой? Мы гуляем, плаваем, греемся и не разговариваем об уходе Жени. В этом нет необходимости. Сейчас солнце важнее разговоров. Море пахнет летом и переменами и мне кажется, что оно меня лечит.       Вот только иногда бессонница не дает спокойно жить. Диша спит, а я сижу на балконе и слушаю волны. Не самое плохое место для того, чтобы не спать. Если бы только не новости, которые обрушиваются на меня, как снег на голову. От них невозможно скрыться и иногда я все-таки проваливаюсь в них с головой.       “Евгения Медведева сама поставила номер на шоу”.       Я не могу пропустить это, наливаю бокал вина и включаю ссылку.       И вижу Женьку. Сердце предательски стучит, отпиваю глоток и все равно смотрю. На ней платье цвета спелой вишни и черное перо в руках. Женя такая взрослая там. И глаза…такие знакомые и чужие. Музыка “Опыт”. Я смотрю, как моя Женька стоит на льду и рисует чей-то портрет пером…улыбку, лицо, кудряшки…проводит ладонью по лицу и начинает бороться.       Она танцует, прыгает и стремится за чем-то, что не видят другие, но очень явно чувствую я. Все слова, которые сказаны ей с самого начала знакомства, настоящие слова, способные отогреть, сделать смелой и… убить. Все, что было между нами — там, в ее постановке на льду. И страх, и смех… и любовь. Женя несется по льду, отпускает перо, летит вопреки всему и старается ухватиться за ниточки надежды. Она еще верит во что-то настоящее и светлое, во что-то, что может спасти нас обеих. Женька танцует и просто кричит о том, что она не готова сдаваться, даже несмотря на боль, которая раздирает ее изнутри. Я сжимаю бокал в руках, когда вижу ее взгляд. Она смотрит прямо на меня, стучит кулаками в ледяную стену между нами, бьется в нее и хочет разнести вдребезги, но невидимая ладонь бьет ее по щеке и останавливает. Мне самой почти больно от этого, но Женя терпит эту пощечину молча. Просто кромсает рисунок, уничтожая все, что могло бы быть наше, навсегда вычеркивая мой образ из своей жизни. Она делает это с таким страданием и отчаяньем, что я тоже не могу пошевелиться. Ее глаза кажутся бездонными в этот момент… А потом она наконец сдается и смиряется с неизбежными. Прошлое умерло. Перо падает на лед, а Женя смотрит на свои ладони так, будто на них кровь — со страхом и безысходностью… и в конце концов закрывает лицо руками, смешивая пепел наших отношений со слезами.       Оператор на секунду показывает нам ее лицо, но потом в темноте не видно того, что я и так знаю. Женя обо всем помнит, но теперь она отпускает…и себя, и меня. Она показывает всему миру, что жива и благодарна за опыт, который ей пришлось пережить. Но только я знаю, о чем именно она рассказала. Потому что весь этот номер был только для одного зрителя. И я это поняла.       Мне кажется, что я просто не могу оставаться в четырех стенах, они душат меня, также как и музыка в голове. Я выбегаю из номера и, не дожидаясь лифта, бегу по ступенькам, чувствуя, как ком в горле наконец становится слезами. Они вырываются наружу, словно лавина, которую я не могу сдержать. Море принимает меня, смывая все, что накопилось за последнее время. Я лежу на воде, прямо в одежде, подставляю лицо ветру и не понимаю, где соленая вода, а где мои слезы. И мне хорошо.       Говорят, существует пять стадий осознания горя: отрицание, гнев, торг, депрессия… и принятие. Пройдя четыре из них, я не могла подумать, что пятая настигнет меня так внезапно.       Под светом звезд и на волнах безбрежного моря принятие случившегося обрушивается на меня с невероятной силой, сметая все то, что мешает двигаться дальше. Словно кто-то большой и мудрый берет меня в свои ладони и баюкает, как маленького ребенка — нежно и с безграничной любовью.