Ледяная нежность

      «Женька уехала в Канаду. И она там счастлива.»       Это я говорю себе каждый раз, когда начинаю задумываться, правильно ли я поступила. Для нее так будет лучше. По крайней мере, мне очень хочется в это верить.       Я слежу за ее инстаграмом и периодически читаю новости без комментариев. Потому что до сих пор не понимаю, как иногда люди могут быть настолько злыми и не иметь своего мнения. Когда я начинала эту затею с желанием отдалить Женю от себя как можно дальше, я не могла подумать, насколько бывает сильна людская ненависть. Кто-то ненавидел Женю. Кто-то — меня. В этом и был извечный закон перемен. Людям всегда нужны те, кого можно ненавидеть. Иногда даже больше, чем те, кого стоит любить.       Но никто из тех, кто писал в интернете, не знал, как было на самом деле. Иногда мне казалось, что между мной и Женей начался молчаливый поединок, кто же сдастся по итогу первой и попросит вернуться. Я всегда побеждала в таких играх.       «Надеюсь, у нее хватит совести подарить цветы и сказать «спасибо».       Не знаю, зачем я это сказала именно так. Хотела произнести «смелости», а вышло «совести». И сразу поменялся смысл. Смелости Жене всегда хватало, но и обиды тоже. На следующий день кто-то положил на мою машину рыжую герберу. Я знала, от кого был этот цветок. Такой же мне однажды дарил только один человек. Все остальные обычно приносили розы. Следующим должен был быть мой шаг, но я смолчала.       А потом Женька уехала. И ее жизнь стала другой. Интервью за интервью, в которых между строк так и читалось «смотри, мне хорошо без тебя, мне лучше… без тебя».       Я читаю о том, как ее встречает Джейсон, какой у них с Жанной новый дом, новые друзья, с которыми она ходит на суши, бегает и пьет кофе. Женька счастлива. Она вырвалась из Москвы туда, где ей «дают свободу выражения», «учат правильно управлять коньком» и «искренне улыбаться». Женя явно показывает всему миру, что теперь там — ей хорошо, а тут — было очень плохо. И я хочу ей верить.       В моменты слабости иногда мне хочется ей написать, но это желание пропадает еще быстрее, чем я успеваю моргнуть. Уже слишком поздно. Слишком много ненужных слов сказано, и возвращаться-то на самом деле уже просто некуда.       А потом я открываю новости и очередное «Медведева привыкает жить в Канаде» одновременно убивает меня и убеждает, что все сделано правильно.       Иногда меня удивляет, какой порог боли способен вынести человек. Мы действительно или сверхлюди, или глупцы, если после разочарований еще умеем кому-то доверять. Но все проходит. И боль тоже когда-то пройдет. Когда я на катке, мне некогда думать о прошлом. Вот оно — будущее — стоит на коньках и разучивает новые движения. Я просто знаю, что где-то там, за тысячи километров дышит Женя Медведева, которая растопила мое сердце. И я просто хочу верить, что она там счастлива, что ее рассказы про мотивацию и свет, изменивший все, это правда. Потому что иначе наша прошлая боль не имела никакого смысла.       На выходных я всегда ищу себе занятие, если не встречаюсь с семьей. В эти выходные, прогуливаясь, случайно оказываюсь на Патриарших прудах. Лето обрушивается на меня именно там. Так странно, но за всеми делами и размышлениями я действительно не заметила, что уже лето. Настоящее, московское, сладкое. Сажусь на лавочку и смотрю на людей. Дети катаются на велосипедах, едят мороженое, запускают змеев. И свет… он словно обнимает нас всех и греет. А я сижу и наслаждаюсь этими звуками жизни. В последний раз мы были здесь с Женькой.       Зимой.       На катке.       Странно, но она вытянула меня на каток сама. Будто ей было мало льда на тренировках, чтобы еще в выходные становиться на коньки. Мы купили по стаканчику глинтвейна и грелись, пока снежинки медленно укрывали землю.       А потом она взяла меня за руку, мы закутались в шарфы и капюшоны по самые глаза, чтобы никто нас не узнал, и ступили на лед. Это было так странно — ехать по льду и не вспоминать программы. Просто медленно катиться, чувствовать теплую руку и слушать рождественские мелодии. Люди смеются, падают, играют в паровозик и наслаждаются жизнью. Для них лед — это развлечение, а не борьба.       Женька едет и сдерживает себя, нас обгоняют парни, которые пытаются впечатлить девушек каким-то простыми дорожками и даже прыжками, но среди всех других это выглядит впечатляюще, если ты ничего не понимаешь в фигурном катании.       — Тише, — шепчет мне Женька и наклоняется к уху. — Я вижу, что ты готова включить тренера и начать его учить. Не нужно.       В ее глазах горят искры. И я киваю. Сегодня я просто зритель и не буду оценивать.       — Ну как? — восхищенно спрашивает мальчик, стоящий рядом с нами. — Это мой брат.       — Он молодец, — улыбаясь, говорит двукратная чемпионка мира и Европы. — Мне нравится.       Мы двигаемся дальше, оставляя все позади. Женька поднимает голову в небо и смеется.       Из воспоминаний меня выводит телефонный звонок.       — Привет, Дань. На Патриарших сижу, смотрю на голубей. Думаю, чем их покормить. Размышляю о вечном. Конечно, сделаем… И да, обещаю не заговаривать с незнакомцами…       Я кладу телефон и думаю, что да, именно здесь когда-то в фантазиях автора Аннушка уже разлила масло и началась великая история о людских пороках. Достаю блокнот и делаю наброски по программе Алены, которые мне подсказал Даня. Мысленно прогоняю танец внутри себя. Потом еще один. И еще… пока они наконец не заканчиваются. Наверное, я странно выгляжу со стороны, но меня это не волнует.       — Извините меня, пожалуйста, — слышу над ухом знакомый голос.       Даня. Стоит, улыбается во весь рот в какой-то своей яркой дурацкой майке.       — Ты что тут делаешь? — спрашиваю.       — Да вот был рядом и решил поделиться суши. А то ты не только голубей не покормишь, но и себя вряд ли.       Он усаживается рядом и протягивает мне контейнер с едой. Мы продолжаем беседу о работе, словно не расставались на катке. Если кто-то такой же одержимый как и ты, это вдохновляет.       — Дань, ну вот ты скажи, — наконец меняю тему. — У тебя столько возможностей, но почему ты все выбираешь эти странные вещи. Меня укачивает от этого принта на твоей майке. Я еще не вспоминаю о макаках на бежевом пальто. Они же ужасные. Даже я их иногда боюсь. Не говоря о девочках.       Даниил цепляет палочками рол и закидывает его в рот, а потом говорит:       — Во-первых, я не на работе и могу сейчас носить, что хочу, — довольно улыбается. — Во-вторых, пальто — это эпатаж, и я его ни за что не отдам. А в-третьих, — берет еще один рол. — Если ты будешь меня троллить, я куплю майку с принтом ковра и буду приходить на все важные старты, пока вы с Дудаковым не признаете, что каждый взрослый мужчина имеет право на макак и ковры.       — А я-то тут при чем. Носи что хочешь, — второй знакомый голос прерывает мои попытки сдержать смех.       — А ты как тут оказался? — спрашиваю у Сергея.       — Мне Даня сказал, что вы тут на Патриарших едите. Ну а я что, рыжий что ли. Тоже решил поесть в приличном месте.       — Ты же суши не употребляешь, — Даня демонстративно доедает последний рол.       — А я и не буду, — Дудаков достает из сумки свежий шашлык и медленно начинает его пробовать.       Мы собрались и едим на Патриарших прудах. Летом. На глазах у толпы людей, которым, конечно, нет до нас дела.       Рассказываем Сергею новые идеи, он даже что-то критикует, пока мы не забираем у него остатки шашлыка. Он слишком вкусно пахнет, чтобы пройти мимо.       — Вы жалкие ничтожные личности, — цитирует Дудаков и достает из сумки еще две порции. — Так и знал, что променяете свой рис на настоящее мясо.       В этот самый момент я вспоминаю, что ничего не ела целый день. И если бы не этот импровизированный пикник, вряд ли бы это сделала. Мне спокойно. Мы смотрим на закат и молчим. Солнце похоже на большой красный шар, нависающий над деревьями, а я сразу вспоминаю «Неуловимых мстителей» на лошадях, уходящих в закат, и начинаю напевать:       «И над степью зловещей        Ворон пусть не кружит        Мы ведь целую вечность        Собираемся жить».       Сергей подхватывает мелодию, и мы вдвоем смотрим на Даниила:       «Если снова над миром грянет гром        Небо вспыхнет огнем        Вы нам только шепните        Мы на помощь придем.»       В этот самый пафосный момент Даня закидывает в рот очередной кусок мяса и просто жует. Он явно не смотрел этот фильм столько раз, сколько мы.       — Глейхенгауз, ты испортил такой кадр, — Сергей отбирает у Даниила тарелку.       — Зато мне было вкусно.       И я смеюсь. Они сидят по обе стороны от меня — так же, как обычно на прокатах, такие разные, но в то же время очень похожие, безумные, честные, настоящие. Пришедшие сюда просто потому, чтобы не дать мне слишком много думать в свой выходной день. И мне хорошо. Не из-за того, что все уже прошло, а из-за того, что в такие моменты есть вещи сильнее прошлого. И каким бы не был твой личный порог боли, он становится выше, если все разделить на троих.