Ледяная нежность

      Мы живем в разных мирах, разделенных не только океаном и языковым барьером. И я чувствую это каждый раз, рассматривая женькин инстаграмм. От меня уходят Даша и Настя. А Женя дарит Орсеру куртку с эмблемой «Самбо-70». Нашей школы. Они вешают в своем Крикете российский флаг. А мы готовимся к открытым прокатам юниоров. Женя выстригает себе челку к уже укороченным волосам, словно уничтожает всю старую себя. Я уговариваю Алину продолжать кататься. Эти два разных мира объединяет только одно — открытые прокаты осенью. Мы обе ждем их и боимся.       Юниоры откатали хорошо. Даже Тарасова восхищается нашими девочками. Бесстрашной Сашей, хрупкой Аней и волшебной Аленой.       А мы готовимся к новой борьбе. Женька радуется гусям и кофе в Торонто, а еще своим золотым конькам со стразами. Я читаю об этом, но стараюсь ничем не выдать себя. Из новостей узнаю, что она наконец будет катать танго в произвольной и джаз — в короткой. Не могу не улыбнуться. Зимой я обещала поставить Жене джаз, если она будет себя плохо вести. Кто из нас вел себя плохо и заслужит уголь вместо подарков на Новый год? По-моему, обе. Но теперь мы слишком упрямы, чтобы это признать.       Они называют себя детьми Орсера — эта крикетская молодежь фигурного катания. Брайан бросил мне вызов, не тем, что тренирует Женю, а тем, что сомневается в будущем моей группы и моих чемпионок. И в ответ ему Саша прыгает четверные. Она совершает невозможное, но не в ее силах расставить все по местам. Никому не под силу.       Контрольные прокаты в Новогорске для меня как гладиаторский бой. Спустя месяцы я увижу Женю. Это пугает меня, потому что я не знаю, как отреагирует на нее мое тело и память, как сработают наши якоря — отпустят или потопят и так хрупкое равновесие.       На короткой программе Алина катает Призрака Оперы. Программа еще сырая и новая. И Алине в ней неуютно. Всем кажется, что это женин образ, что она словно донашивает программу с чужого плеча, как когда-то и балетную красную пачку. Я не знаю, как ее переубедить. Ведь Алине безумно страшно. Она боится упасть и не соответствовать. Ей настолько надоело доказывать, что она не украла свою медаль на Олимпиаде, что девушка готова сбежать по полю в коньках. Мы возвращали Алину несколько раз. Иногда мне за нее тревожно, но я не могу позволить ей быть слабой.       Алина откатала короткую и сбросила с себя груз. Сотни глаз оценивают ее и даже ждут, что она провалится. Но Алина борец. И она стоит на ногах.       Когда я смотрю на Женю за бортиком, мне кажется, что мое сердце начинает слишком сильно биться. Она делает вид, что не замечает меня, но мой взгляд прожигает в ней дыры до тех пор, пока я не решаюсь уйти. И в конце концов все-таки ухожу с ее проката. Медленно, с достоинством, стараясь сохранить лицо. Мое тело помнит ее запах и руки. Когда я закрываю глаза — она передо мной. И я не могу это победить.       Алина направляется в раздевалку, а я иду в другую сторону — хоть в какое-то тихое место.       Коридор.       Угол.       Окно.       Я задыхаюсь. В голове стучат отбойные молотки, и тело не хочет слушаться. Словно вся усталость разом накатила на меня и оглушила. Я не думала, что в ней еще столько власти надо мной. Словно все невысказанные слова вырвались и бьются о потолок. Женя там, за парой стен, но не этот бетон самый прочный. Прочнее тот лед, который выстроен между нами. И через него невозможно пробиться.       Я пытаюсь открыть окно, чтобы пустить воздух. Мне нечем дышать, но пальцы не гнутся и мне кажется, что паника поднимается волнами от кончиков волос. Никому нельзя видеть это. Но я уже на грани просто закричать, чтобы хоть кто-то открыл мне это злосчастное окно.       Чьи-то сильные руки наконец дергают задвижку и распахивают раму, отодвигая меня от края, а потом обнимают. Даня сидит на подоконнике и держит меня в своих объятьях, не давая упасть.       — Дыши, — слышу я через туман. — Дыши.       Я делаю первый глубокий вдох. За ним еще один. Ветер рвется через окно и путает мои волосы. Даня сидит спиной к улице и не отпускает. Я чувствую его пальцы у себя на спине и шее и понимаю, что он просто не даст мне сломаться.       Он не задает вопросов и ничего не говорит. Я молчу, подстраиваясь под его глубокое дыхание. Это успокаивает меня и возвращает в сознание. Даня просто перебирает мои волосы, не зная, куда деть свои руки. Мы никогда не обнимались так откровенно и близко, но в этом не было ни страсти, ни нежности, а только спасительная поддержка.       Когда я наконец прихожу в себя, мы закрываем окно и идем по коридору. Я благодарна за то, что Даня молчит и ни о чем не спрашивает. За углом мы цепляемся взглядом с той, от кого я так усердно бежала. Женя вздрагивает, как от удара. Мы смотрим друг на друга издалека. Она оценивает все и видит мои растрепанные волосы и искусанные губы. Даня тоже излишне взбудоражен, словно мы не просто стояли у окна и заново учились дышать. Он берет меня за запястье и просто уводит мимо, пока мы не успели ничего сказать друг другу. Перед глазами у меня женькин взгляд. И я не могу понять, что вижу в нем: боль, ненависть, ревность, презрение?       Назавтра во время произвольной программы Женя даже не смотрит на меня и Алину. Она выходит на разминку с другой калитки и делает вид, что меня не существует. На прокате Алина падает и срывает каскады. Когда она возвращается за бортик, у меня нет сил ее утешать. Даня разговаривает с ней за углом, журналисты, видя ее слезы, проходят мимо. Я понимаю, что просто не могу найти в себе нужные слова. Все резервы отданы на то, чтобы паника снова не захватила мой мозг. Женя срывает овации зала. Они так любят ее, что мне становится страшно за Алину. Потом про нее скажут, что в глазах олимпийской чемпионки не было огня. Но откуда ему там взяться, если ненависть прорастала вокруг нее стеной.       А потом Женя дала интервью. Я смотрела его и думала, как за такое короткое время можно стать настолько далекими. Женька радуется новой жизни, хвалит канадскую школу катания, своих друзей и Орсера. Она намеренно обходит острые углы, рассказывает про новое питание, ест арбуз на публику и смеется. А потом сознается: свой судьбоносный шаг она решила сделать после произвольной программы Пхенчхана. И мое сердце сжимается.       Сколько всего потом было между нами. И нежности, и слез, и прощений. Но Женя рассказывает про шаг в неизвестность и про твердую почву под ногами именно в Корее. И только я одна знаю, что она врет. Сейчас она говорит это так, чтобы я услышала. Сейчас в первый раз за все время она мне мстит. Но не за Канаду и борьбу. А за чужие пальцы в моей руке. Она делает мне больно. И знает, что я это пойму. Словно кидает вызов, на который мне не стоит отвечать. Я не думаю, что она это планировала, но факт остается фактом. Женя окончательно ушла и не собирается возвращаться, если только я не признаю, что была неправа.       Новости бурлят и рассказывают свое видение нашего разрыва. На борьбе опять начинаются спекуляции, а я не могу решить, чем окончательно расставить все на свои места. Я помню многое, но это мешает нам обеим двигаться дальше. И, наконец, я снова даю интервью, клянясь себе, что оно последнее. Делаю это в ответ на женькино, словно вбиваю последние гвозди в наш общий гроб, отрезая ей все пути возвращения.       «Для меня ненормально, как человек уходит… это страшно, но найди в себе силы… не для меня… для себя».       Только Женька знает, что эти слова значат для нас обеих, что это был последний довод для меня когда-то нырнуть в омут с головой. И я показываю ей, что ничего не забыла. Я все помню, но потом, несмотря на видимое примирение, после того, как прошу поддержать Алину, говорю необходимую ложь.       «Я открою вам секрет. Это Алина тащила Женю на Олимпиаде. Только благодаря ей Женя так хорошо откаталась».       Вот и все. Один — один. Мой обман в ответ на женин. Во имя чего? Доказать, что мы безразличны друг другу или наоборот — призыв поговорить? Я пересматриваю свое интервью и сама себя там пугаю. Словно гляжу со стороны и хочу это развидеть. Но слова сказаны и назад дороги нет. Мы запутались во лжи, кто кого предал и когда все началось. И у меня нет сил разорвать этот узел. Потому что в этот самый момент мне кажется, что наша бесконечная нежность превратилась в самое бесконечное зло.       «Когда ты наконец говоришь кому-то “я тебя люблю”, все меняется. Это словно запрещенное заклятье, которое не дает оставаться прежним. До этих слов будто бы еще существует возможность для отступления, но после — ты принимаешь ответственность за совместное будущее. После этих слов между вами появляются отношения, закончить которые возможно только, сказав “я больше тебя не люблю”.       А я до сих пор ее люблю. И поэтому сжигаю все мосты, чтобы дать ей свободу. Даже через боль и разочарование. Пока Женя не возродится и не станет настолько сильной, чтобы принять правду. Это мое слабое утешение — верить, что она счастлива. Даже если пока один лишь ее взгляд в замкнутом пространстве заставляет мое тело задыхаться, вытягивая ненужные воспоминания. Но теперь я знаю, как с этим справиться. Сейчас нам всем станет гораздо проще. По крайней мере, я хочу в это верить.       Когда на телефон приходит сообщение, я долго не могу его прочитать. А потом открываю, сжимаю губы и швыряю смартфон на кровать.       На гаснущем экране сияют всего две фразы:       «Поздравляю, ты победила. У меня больше не осталось сил тебя любить».