Ледяная нежность

      Мы едем на Чемпионат Европы. Это важный старт для всех, особенно для Алины. После Саранска она долгое время убеждала себя, что все еще умеет побеждать. Конечно, словами этого не было сказано, но я видела сомнение в ее глазах. И нам нужно вернуть уверенность в том, что Алина может взять себя в руки.       На тренировке Алина катает Призрака оперы с запасом сил. Поэтому во время самого выступления она не волнуется и занимает первое место. Я люблю эту программу всей душой, несмотря на то, что она вызывает во мне болезненные воспоминания. Алина радуется и улыбается, а мы идем играть в керлинг. Я падаю на льду, пытаясь сдвинуть камни, а из всех троих по итогу побеждает Дудаков. Мне кажется, конечно, это не наш вид спорта, но Даня шутит, что камни не спорят, и мы все прекрасно понимаем, в чей огород этот увесистый булыжник.       Алину очень любят в Беларуси. Столько красных сердец на льду я не видела никогда. Они кидают мягкие игрушки и огромного медведя, который в два раза больше самой девушки. Мне кажется, что если бы эти сердца могли греть, они растопили бы лед.       Я прихожу в номер и стараюсь уснуть. Но сон не идет. Это продолжается уже неделю и я ничего не могу с собой сделать. Усталость подступает, но голова не дает телу спать. Я знаю, что рано или поздно организм физически сдастся, но пока я проигрываю эту борьбу. Я читаю книги, смотрю какие-то спокойные фильмы по ночам, но только на пару часов мозг отключается, а потом снова приходит в работу. На соревнованиях это особенно мешает, потому что сконцентрироваться на работе я не могу.       Даня видит, что со мной происходит что-то не то, но ничего не понимает. Я молчу. Сейчас мы все должны быть трудоспособными как никогда. Чемпионат Европы важен для всей нашей команды. Кроме Сергея с нами приезжает Эдуард Аксенов. Он должен решать организационные вопросы и вести какие-то переговоры. После Олимпиады мы все особенно ценим это его качество — в кратчайшие сроки сделать все, что нам необходимо.       На репетиции произвольной программы Алина не может собраться. Она не докручивает прыжки, плохо отталкивается и, похоже, вообще делает все возможные ошибки. Я не могу на это смотреть. Вся ее Кармен разваливается на части. В ней нет ни жизни, ни ритма, ничего. Это просто бессвязный набор движений, которые ничего не значат. Я пытаюсь объяснить Алине, что от нее требуется, но девушка словно не слышит меня.       Раз. Она спотыкается о конек и срывает прыжок. Обреченно что-то изображает и ждет совета. Но у меня не хватает терпения ей объяснять это спокойно.       — Черт возьми, Алина, ты вообще меня слышишь? Ты на льду как старик с рахитом! Притом глухой! Еще раз!       Два. Она снова не делает то, что я от нее хочу. Опять смазанные движения, негнущиеся ноги и ужас в глазах. Алина меня боится, но все равно едет к бортику. Я выдыхаю, но перед глазами так и стоит эта недо-Кармен.       — Алина, ты издеваешься? Что с твоими руками? У тебя не только ноги не едут, но и руки похожи на плети. Это не Кармен. Это позор! Еще раз!       Три. Алина кусает губы, но заходит на прыжок. Он не получается, а все остальные движения сделаны только для того, чтобы от нее отстали. На такое просто невозможно смотреть и я чувствую, что ярость на бессмысленно потраченное время накрывает меня с головой.       — Ты издеваешься надо мной? Ты это специально? Испытываешь мое терпение? С каждым разом все хуже и хуже. Будто ты никогда в жизни не стояла на коньках! Да юниорки катаются лучше чем ты, что в принципе и доказали на Чемпионате России. Еще раз!       Четыре. Алина почти плачет, но идет на лед. Я понимаю, что ей надо отдохнуть, но если она не откатает чисто на тренировке, то в прокате выдаст просто ступор. Я знаю это. Но еще больше знаю, что во мне говорит бессонница и усталость. Я хочу закончить эти мучения и хоть немного отдохнуть. Но у Алины другие планы.       — Да черт побери, Алина! Ты глухая? Ты вообще слышишь, что тебе говорят!       Я кричу. Только спустя пару минут я понимаю, что кричу на нее какие-то обидные слова, чтобы заставить работать. Я кричу, пока не замечаю в глазах слезы и ужас. Она дрожит, но я не могу остановиться, пока наконец хлюпая носом Алина не уезжает, когда я набираю в рот воздух.       Даниил и Сергей молчат. Они не вмешиваются в этот процесс, а я просто не могу взять себя в руки. Ее прокат словно вырывает из меня всю ярость и злость, которые нельзя держать внутри. Я не вижу перед собой чемпионку Европы, и мне нужно, чтобы она почувствовала эту спортивную ярость и сделала все так, как обычно делала… И в этот самый момент я понимаю, что так обычно делала Женя. Это ее надо было раззадоривать и заставлять злиться, а Алина никогда не двигалась, подпитываемая этой яростью. Она не Женя. И это понимали сейчас все. Кроме меня.       Поэтому когда Алина в очередной раз подъезжает к бортику, я замолкаю и сцепляю руки на груди. Я не знаю, что ей сказать, но вдруг отвечает Даня. И я никогда не видела его таким. Он воспитывает Алину, говорит, что она делает все неправильно и не работает, что она не слышит наших указаний и не хочет побеждать, что ему стыдно смотреть этот прокат и это не прокат олимпийской чемпионки. И в это самый момент я понимаю, что еще пару фраз и мы сломаем ее. Я наступаю Дане на ногу и он замолкает. Алина идет снова катать Кармен, которую, мне кажется, уже ненавидит. Даня удивленно смотрит на меня, а я ухожу от бортика и говорю ему: — Тебе не идет быть плохим тренером. Из нас двоих плохой тренер — это я, а ты — хороший. Поэтому возьми себя в руки, а я больше не буду в этом участвовать.       И отхожу, пытаясь привести в порядок сердце. Оно гулко стучит в груди как бешеный зверь в клетке. Мне не нравится это состояние тела, потому что, несмотря на то, что на тренировках я редко подбираю слова, но делать это прилюдно я еще никогда себе не позволяла. И это меня пугает. Потому что контроль перед чужими — это то, чем я по праву могла гордиться. Но теперь это выходит из-под моей власти, и мне не нравится такая расстановка сил.       Поэтому я не удивляюсь, когда на произвольной Алина падает и срывает каскад. Это было закономерно, потому что все ошибки, которые были видны на тренировке, вылезли перед толпой. Она не справилась с головой и не смогла показать лучший прокат. И в этом была наша вина.       Даня даже ругнулся, когда Алина упала. Он корил себя за несдержанность на тренировке и понимал, что перешел какую-то черту, которую никогда не переходил. И если раньше Алина всегда видела в нем друга, то теперь и он не поддержал ее.       — Она всего лишь ребенок, — говорю я ему после того как объявляют результаты и Алина становится второй. — Не будь дураком и просто забудь, что она сделала. Потому что смириться с тем, что ты не ответил на поцелуй, она сможет, а вот то, что ты от нее отворачиваешься, когда она падает — нет.       Я не знаю, откуда вся эта философия во мне. Может, когда ты теряешь близкого человека оттого что не можешь его понять, к таким вещам начинаешь относиться серьезно. Тогда ты понимаешь, что каждая мелочь имеет значение. И даже невысказанные слова — это тоже крик о помощи.       Я все еще не могу спать. И это начинает меня пугать. Мы идем на мужские произвольные прокаты. По тому, как Алина улыбается, мне кажется, что с Даней они о чем-то уже поговорили. Она выросла. Алина больше не плачет на людях, когда проигрывает. Она улыбается и дает себе право на ошибку. Самое главное в том, что теперь ее место в сборной на Чемпионат мира невозможно оспорить, и это действительно расслабляет. Болельщики снова заваливают Алину плюшевыми сердечками и медведями. Потом они с Соней фотографируются с ними и улыбаются. А пока мы сидим на трибунах, общаясь друг с другом, и смеемся. Алина показывает нам белую коробочку с шармом для своего браслета Пандоры. Она выбрала себе серебряное сердечко с надписью: «Иногда, чтобы взлететь, тебе нужно упасть».       Алина много падает в последнее время, но постоянно поднимается. И я хочу верить в то, что все эти красные сердца на льду доказывают ей, что причина взлетать всегда есть. Потому что иначе ничего не имеет смысла. *** Мы уезжаем с соревнований раньше — я, Сергей и Эдуард. Даниил остается с Алиной на показательные прокаты. Я хочу верить в то, что он понял, о чем мы с ним говорили. Даня нужен Алине в первую очередь как друг, как тот, кто был рядом с ней в момент ее триумфа, пока я успокаивала Женю. Теперь, в момент ее разочарований, он тоже должен быть рядом и стоять плечом к плечу, когда каждый, кто захочет ненавидеть, будет называть ее проигравшей однодневкой.       Потом нас обвинят в том, что мы не дошли вовремя в КиК и бросили Алину. Что не пришли на награждение и бойкотировали его. Это настолько глупо, что даже не стоит внимания и ответа, но Даня отвечает. Комментируя показательные номера, он наконец во всеуслышание попросит поддержать нашу Олимпийскую чемпионку и забыть о ненависти. Я знаю, что те, к кому он обращался, никогда не услышат и не поймут, но эти слова были в первую очередь не для них. Они были для Алины, которая знала, что мы не успели в КиК, потому что болельщики не дали нам пройти так быстро, как мы хотели, что на награждении она сама сказала, что нам быть не обязательно, и мы можем пойти на рабочую встречу. Алина услышала те слова, которые были так важны для нее тогда: в нее верят и ее любят. Несмотря на то, что она оступается и падает. Несмотря на то, что кто-то радуется ее поражениям, есть люди, для которых она — муза, и которые готовы усеять весь лед «Минск-Арены» красными сердцами.       И тот факт, что Даня катает ее на багажной тележке, показывает мне, что я права: иногда такая поддержка важнее, чем все медали, завоеванные назло врагам. Поэтому теперь мне становится за нее спокойно. ***       Мы же возвращаемся в Москву раньше. Я не могу спать даже в самолете. Смотрю, как он взлетает, и наслаждаюсь этим моментом. Эдуард сидит рядом и тоже смотрит в окно. Он зевает и почти отрубается в кресле, а я смотрю на облака и читаю книгу до самого приземления.       Добираться домой я планирую на такси, но Эдуард хозяйским движением берет мой чемодан и катит его к парковке, где стоит автомобиль.       — Я и сама могу нести свои вещи, — пытаюсь спорить я.       — А зачем? — обезоруживающе говорит он. — Если тут есть я. Конечно, я и так знаю ответ, но вроде пока кони не бегут и избы не горят, Этери, дай мне в конце концов побыть рыцарем, помогающим даме.       Это сравнение смешит меня, и я наконец не сопротивляюсь. Пусть несет, если ему так удобнее. В машине мы слушаем музыку и обсуждаем какие-то рабочие вопросы. С Эдуардом легко и просто, потому что в свое время мы читали одни и те же книги и проходили через схожий опыт. Когда ты долгое время общаешься с теми, кто моложе, ты и не замечаешь, как это хорошо, когда не нужно объяснять элементарные вещи.       — Остановись еще возле какой-нибудь аптеки, пожалуйста, — прошу я.       — А зачем? Ты болеешь? — с какой-то непонятной заботой спрашивает Эдуард.       Я отшучиваюсь:       — Леди на такие вопросы не отвечают, потому что…       — Джентльмены их не задают, — он продолжает шутку, и мы смеемся.       В аптеке я подхожу к кассе и прошу:       — Дайте мне самые сильные успокоительные таблетки, которые можно приобрести без рецепта.       Через неделю бессонницы я наконец сдаюсь и признаю тот факт, что у меня проблемы. И если я хочу остаться адекватной до Чемпионата Мира, с этим надо что-то делать. Потому что даже если твоя душа кажется замерзшей и разбитой, я хочу верить, что еще не поздно спасти саму себя от окончательного разрушения. Ведь где-то же должен найтись тот предел, после которого остановившееся на льду сердце снова запускается и становится живым.