Ледяная нежность

      Мы идем тихо-тихо под падающей сакурой и делаем селфи на фоне цветущих деревьев. Мне кажется, что у нас какое-то сумасшедшее состояние — словно мы опьянели не только от вина, но и от счастья. Прокрадываемся в отель по отдельности и делаем вид, что случайно встретились возле лифта. Едем молча, стараясь сдержать смех, который прорывается, как только закрывается входная дверь.       — Миссия выполнена — сакура осмотрена. Можно уезжать, — и Женька смотрит мне в глаза, задавая вопрос, который мы не обсуждали. — У тебя когда самолет?       — Билет с открытой датой. Я обычно не остаюсь на показательные номера, — отвечаю я и вижу, как Женя меняется в лице.—Но в этот раз я уеду с Даней в понедельник вечером.       Она улыбается и кружится по комнате:       — У нас целых две ночи вместе. Это просто сказочно, — Женька подходит ко мне и целует.       Она медленно снимает с меня кофту, расстегивая молнию, а потом приподнимает майку. По ее довольному мурчанию я понимаю, что бордовый комплект подаренного на Новый год белья не остается незамеченным.       — Я никогда не целовалась в душе, — шепчет Женя на ухо и оттесняет меня в сторону двери.       — В этом нет ничего романтичного, — сквозь зубы шепчу я, приводя в порядок дыхание.       — Вот и проверим, — я чувствую, как ее ладони обхватывают меня за талию, а потом спускаются все ниже. — Но дышишь ты уже так, что сводишь меня с ума.       Следующий стон я выдыхаю прямо в ее губы, горячие, как солнечный луч. ***       Утром Женька опять просыпается первой и будит меня. На ней черная ночнушка и моя белая рубашка.       — Даже на линии огня, — напевает она и начинает танцевать, — Когда все висит на волоске, — вскидывает руки. — Даже в самой сложной ситуации, — резкий поворот. — Наша любовь неприкасаема.       Женя подходит ко мне и целует страстно и отчаянно.       — Когда краски блекнут, — второй поцелуй, — А огни вновь гаснут, — я закрываю глаза от наслаждения. — Мы погружаемся в любовь с головой, — я откидываюсь на подушки, чувствуя тепло ее тела. — Но так или иначе мы возвращаемся…       Мы лежим потом в кровати, переплетаясь пальцами и улыбаясь, а я только и могу шутить, что скоро возьму аренду за свою рубашку на шоу.       — Ее видели уже сотни тысяч людей, а я все еще не получала проценты от твоих выступлений.       Женька вычерчивает какие-то узоры у меня на животе.       — Но ты вообще перестала носить рубашки потом. А они тебе так шли.       Я встряхиваю головой:       — Теперь твоя очередь… но я обещаю вернуться к ним спустя время.       Женя довольно ухмыляется.       — Но эту ты больше не получишь… она моя прелесссть.       — Тебе еще в ней сегодня катать номер, на который мне лучше не смотреть, чтобы не выдать себя с головой? — спрашиваю я.       — Неа. У меня другой показательный… но его тебе, пожалуй, тоже лучше при людях не смотреть.       Я удивленно ловлю ее взгляд.       — Ты его уже явно видела, — отвечает Женя. — Но теперь я немного все поменяла…       От ее голоса мне становится немного страшно, и я убиваю этот страх поцелуем. Женька смеется и кусает меня за губу. ***       Когда Женя выходит на лед со своим номером, я вспоминаю все чувства почти год назад и вздрагиваю, обнимая саму себя. Как будто это было вчера — я, море, принятие и прощание с нашей любовью. Женька катает про наш опыт. Она снова пишет историю жизни, вырисовывает мой образ теперь уже красным пером. Но это другая история. В ней нет надрыва или боли. Она летает, стремится к переменам, надеется на лучшее и отпускает. Она не рассказывает больше о пощечине или отчаянье, а только о том, как нужно уметь отпускать то, что любишь. И поэтому она больше не стучится в стену кулаками, пытаясь ее разбить. Она прикасается к ней горячими ладонями, надеясь, что с той стороны ей ответят и вместе растопят лед. Женя рисует образ и обнимает его, а потом закрывает лицо руками, не в силах сдержать слезы — то ли боли, то ли надежды.       Я чувствую этот ком у своего горла, потому что понимаю — это все еще где-то внутри нас, и ее, и меня. Мы принимаем прошлый выбор, но опыт иногда прорывается через ледяное спокойствие. Почти год мы жили друг без друга и могут ли эти пару дней все стереть? Смогут ли они окончательно убрать эту стену между нами? Или рано или поздно обида и невысказанные слова все равно победят? Я не знаю ответа, и поэтому ухожу с катка.       Мы слишком долго молчали, и эти слова вырываются из меня после стольких месяцев. Я иду гулять по цветущему городу, понимая, что боль никуда не делась и самое время отпустить то, что мучило внутри все эти месяцы. Я иду по улицам, подставляя лицо солнцу и надеюсь, что никто не узнает меня среди толпы.       Когда я наконец возвращаюсь в номер, с сумками подарков и более-менее чистой головой, Женька собирается на банкет. Она одета в точеное черное платье и туфли на шпильках. Женя настолько прекрасна, что у меня перехватывает дыхание.       — Ты произведешь фурор, и мне страшно, — наконец говорю я.       — Не бойся, — Женька красит глаза тушью. — Сегодня ночью я вернусь к тебе. Только к тебе.       Когда она уходит, оставляя за собой запах свежего парфюма с лимоном, я снова погружаюсь в воспоминания. Даня и Алина тоже на банкете. Только мне там нет места. Как, впрочем, и всегда.       Женька фотографируется и радуется, а я смотрю старые фотографии, читаю ее интервью и пытаюсь убедить себя, что мы все делаем правильно.       Когда-то Женя писала, что чувствует все эмоции в моей голове. Наверное, в этом что-то есть, потому что я не могу объяснить, как она догадалась просто прийти в номер на пару часов раньше. Потом она сказала, что поняла, где ее место. И она пришла. Скинула у входа туфли и запрыгнула ко мне в кровать, мурча что-то под ухо.       — Тери, что с тобой? — спрашивает она, а я не знаю, как сказать.       — Я вспоминаю, Жень. Сегодня день, когда я должна быть счастлива, но я вспоминаю прошлое… Когда мне было плохо, я написала одно письмо. И теперь понимаю, что оно вырывается изнутри и не дает двигаться вперед.       Женька хмурится, берет у меня из рук телефон и читает черновик поста в инстаграм, который я хочу удалить.       Она кусает губы и говорит:       — Это не слабость, Тери, это то, что тебе нужно было сказать еще очень давно. В первую очередь мне, — она что-то исправляет в моем письме и нажимает кнопку отправить.—Но то, что никому не стоит знать, я убрала.       Я выхватываю свой смартфон и смотрю на текст, который почти мгновенно обрастает лайками и комментариями у меня на глазах.       — Женя, зачем? — наконец произношу я. — Это же не совсем то, что я хотела сказать.       Она снимает с себя это неудобное платье, смывает косметику и говорит:       — Зато это то, что поймут лучше, чем твой изначальный текст, который можно использовать и против тебя, — Женя ныряет ко мне под одеяло, прижимаясь ближе. — А то, что недоговорила, напишешь завтра, — и целует меня в шею.       Пока она готовилась ко сну, я читала то, что открыла всему миру, и мне было не по себе. В голове так и стоял удаленный Женькой фрагмент после многоточия, про нас:       “Обвинения, которые я специально озвучила после ухода и которые выстроили стену между нами. Слова, способные разрушить нашу близость во имя всеобщего блага, признания, которые нельзя называть, чтобы дать шанс всем двигаться дальше без страха. Мы дали каждой из нас возможность честно заниматься своим делом, надеясь, что поступили правильно, выбирая пути, которые хочется забыть, но от которых больнее уже не становится.”       Я не знаю, сколько бы еще набиралась сил наконец рассказать о том, что страница перевернута. Так оно и было, но о причинах не знал никто, кроме самых близких… точнее, все самые близкие, кроме одного человека — той единственной, мнением которой я дорожила. Но как рассказать ей все до конца, я еще не придумала.       — Это все-таки глупо, Женя, — говорю я ей, почти засыпая. — Я буду чувствовать себя снова нечестной и слабой из-за этой полуправды, которая не приведет ни к чему хорошему.       — Уже поздно, Тери, — Женька обнимает меня сзади. — Весь мир обсуждает это и не сможет сделать правильных выводов. И поэтому у нас все еще есть время на то, чтобы решить, где мы хотим оказаться, — она целует мою спину и шрамы на ней как самое дорогое в мире, а потом прижимает к себе. — Будь какой угодно, Тери. Глупой, слабой, нежной… любой, какой захочешь… главное — будь.       Я люблю ее так сильно, что сейчас не могу дышать. Наша любовь действительно неприкасаема и скрыта от чужих глаз под маской безразличия и даже ненависти. Но в чем же причина? В желании уберечь или страхе, что это все равно закончится, и поэтому не стоит борьбы?       Во мне нет сил искать правильные ответы, поэтому я, целуя женино запястье, на выдохе отвечаю:       — Буду…