Ледяная нежность

      Женя прилетает в Москву, но я не имею права ее встречать. В аэропорту будут ее семья и фан-клуб. И поэтому первым, кто сможет обнять ее на родной земле, буду не я. Стараюсь не думать об этом вообще. Я смотрю на фото и видео в интернете и вижу, какая она уставшая, но счастливая. Уже совсем скоро мы увидимся. Впервые за долгое время Женя не звонит мне вечером, занимаясь гостями и делами. Я просто жду. Перед сном мне приходит сообщение: “Я уже так близко к тебе, что совсем скоро смогу взять за руку и целовать тебя, пока ты не скажешь остановиться.”       Я прикасаюсь к своим губам и улыбаюсь.       Назавтра еду на каток, проверяю, как они справлялись без меня, доделываю организационные вопросы и набираю Женьку. Она скидывает звонок, а потом присылает сообщение: “Тери, приезжай уже скорее домой.”       И я еду, понимая, что она сейчас там и ждет меня. Я спешу туда и пытаюсь совладать с лицом. На нем странная довольная улыбка, а внутри очень тепло. Женька здесь. А я все еще не могу в это поверить.       На пороге квартиры выдыхаю, успокаиваю дыхание и открываю дверь ключом. На меня обрушиваются смех и какая-то музыка. В зале Диша, Алина и Женя в разноцветных шарфах играют в настольную игру, где варят зелья. Масару спит возле дивана и ни на что не реагирует.       — 10 очков Гриффиндору, — шутит Алина, а потом тушуется, когда видит меня в дверном проеме. — Здравствуйте, Этери Георгиевна.       Женька смотрит на меня с хитрой улыбкой, но непонятным выражением в глазах. Я протягиваю руки, и они с Алиной обнимают меня вместе. Чувствую тепло и то, как быстро бьется женькино сердце, вырываясь из груди. Я невесомо касаюсь губами их волос. От Жени пахнет, как всегда, лимоном и свежестью, а от Алины — корицей и специями.       Прижимаю их крепче, наверное, немного дольше, чем требуется, и нехотя отпускаю. При этом ловлю дишин взгляд. Она смотрит на все это с усмешкой, но что еще она думает, я просто не могу прочитать.       — Мы сейчас доиграем партию, — говорит мне дочь. — А твоя часть еды на столе. Мы потом будем только чай.       — Я не голодна, — пытаюсь сказать я, но три пары глаз смотрят на меня так, будто готовы испепелить.       Иду на кухню и разогреваю себе еду, слушая, как девочки спорят о каких-то заклятьях и зельях. По итогу возвращаюсь в зал и сажусь на диван, наблюдая за ними. Женька сидит на полу, прислонившись к спинке, а я незаметно придвигаюсь к ней. Словно невзначай Женя наклоняется и сдвигается плечом, неуловимо касаясь моего колена. И застывает. Мы сидим, стараясь не выдать друг друга, а я чувствую себя такой счастливой, что даже ничего не говорю.       Выигрывает Диша, но Женьку это совсем не расстраивает. Она снимает с себя синий шарф в серую полоску и потягивается. Длительные перелеты всегда утомляют. Алина вообще прилетела рано утром и поэтому постоянно зевает. Когда Диана откладывает свой зеленый шарф, то под ним я вижу разноцветный платок. Там подсолнухи Ван Гога, и мне кажется, что в комнате кто-то включил солнце.       Диана ставит чайник и потом разливает всем чай в большие глиняные кружки. Мы разговариваем, Алина и Женя рассказывают про свои шоу и показывают какие-то фотографии. Словно и не было этого безумного чертового года, словно никто никуда не уходил. Но это, конечно, иллюзия. Каждая из нас изменилась. Диша стала более недоверчивой, но в то же время яркой и независимой. Алина пробудила в себе уверенность и внутреннюю силу. Женя научилась бороться за свои чувства и не сдаваться. А я… я поняла, как доверять и открываться людям. Это были наши маленькие победы, через боль и разочарование, но все-таки мы победили. И хоть никто не раздавал при этом медали, я знала, что это все реально.       Я не знаю, о чем говорили девочки между собой, что успели рассказать друг другу Женя и Диша, пока не пришла Алина, чем они делились одна с другой, но теперь мне стало спокойнее. Моя дочь сидит рядом с Женей, которую какое-то время назад ненавидела, и разговаривает с ней о Японии. И это тоже становится для меня победой.       Идиллию нарушает Масару, которая хочет гулять. Алина берет поводок и приглашает составить ей компанию. Диша соглашается сразу, а Женя как бы между прочим отказывается, ссылаясь на усталость и необходимость помочь мне убраться.       Девочки одеваются и выходят. Я слышу, как открываются двери лифта, как он едет вниз, отсчитываю секунды, которые необходимы для того, чтобы выбежать из подъезда, а потом протягиваю руки к Жене и каким-то не своим голосом говорю ей:       — Иди сюда. Я так по тебе скучала.       Женька подрывается ко мне так быстро, что я откидываюсь на диванные подушки, чувствуя, как она крепко обнимает мои колени и утыкается лицом в них. Запускаю пальцы в ее волосы и прижимаю к себе, пока наконец не осознаю, что Женя плачет. Рыдание вырывается из нее как лавина, и она не может остановиться. Словно все эти слезы держались внутри так давно, что уже не в силах больше там оставаться.       Меня пугает то, что я вижу, и женькино состояние напоминает мне ту злосчастную Олимпиаду после проката Карениной.       — Жень, ты чего? — я глажу ее по волосам, чувствуя, как джинсы мокнут от слез. — Что с тобой?       Женька не размыкает рук и рыдает в голос. Она не может говорить и просто не отпускает меня, а я загоняю свои эмоции подальше и касаюсь ее головы, баюкая.       — Я так за тебя испугалась, Тери, — наконец выговаривает Женя, когда слезы заканчиваются. — Ты так меня напугала… я никогда не чувствовала себя такой беспомощной и бесполезной.       Я наконец перетаскиваю Женьку на диван с пола и укладываю себе на колени. Она сворачивает калачиком и шепчет: — Когда я представила, что с тобой что-то случилось, то чуть не умерла. И эти все безумные дни, когда мне надо было просто ждать вестей… и при этом я никак не могла оказаться рядом быстрее. Тери, расстояние — это страшно. Это все так страшно, не знать что с тобой и не быть при этом рядом, — Я глажу ее по волосам, словно хочу забрать весь этот страх. — И все это время, пока я не прижалась к тебе, воздуха не хватало. Ты даешь мне силы на борьбу и победы… и мне для этого необходимо, чтобы с тобой все было хорошо. Ты должна себя беречь и... быть.       Я чувствую ее страх под кожей, ощущаю, как он пустил корни прямо в сердце и стараюсь отогнать его своим теплом:       — Жень, — нежно зову ее и переворачиваю на спину, не давая прятать глаза. — Послушай меня… теперь все хорошо, видишь. Я тут. И ты тоже тут, рядом со мной. Я больше не дам усталости себя победить, — глажу ее по лицу, вытирая слезы, — Все будет хорошо, слышишь? Все будет хорошо…       Я наклоняюсь к женькиному лицу, целую каждую клеточку ее кожи, пробую слезы губами и делаю это с такой бесконечной нежностью, что у меня самой перехватывает дыхание. Я чувствую ее вишневый блеск на губах и соль, а Женя кажется мне такой хрупкой и беззащитной, что от любви к ней мое сердце бьется, сильно стуча в висках. Но я молчу и целую ее лоб, щеки, прикрытые глаза, скулы и возвращаюсь к губам, пока от слез не остается и следа. Она в моих руках, маленькая и очень смелая, открытая и доверчивая, словно между нами больше нет ничего, даже воздуха, словно мы одно целое существо, у которого нет тайн друг от друга.       Женька лежит у меня на коленях, а я придерживаю ее, перебирая пальцами по голой коже под кофтой. Диван все также кажется слишком маленьким, а от прикосновений внутри поднимаются искры. Я не могу перестать целовать Женю, понимая, что с каждым поцелуем все больше тону в ней и ее глазах.       — Тери… Тери… Тери.. — шепчет Женя и тянется ко мне губами. — Ты невероятная и невозможная…       Я целую ее со всей нежностью, на которую способна:       — И я твоя… — наконец подбираю нужные слова.       — Правда?       — Правда…       Это оказывается так просто — говорить такое тому, кого ты любишь, потому что потом не остается больше слов. Когда спустя время я провожаю Женю к такси, она кажется мне спокойной и исцеленной.       Диша собирает игру в коробку и незаметно прикасается к своему шарфу с подсолнухами.       — Он безумно тебе идет, — говорю я ей и обнимаю. — Потому что ты сама солнышко.       Диана жмурится от удовольствия и просто отвечает:       — Женя сказала то же самое, когда дарила.       Я закрываю глаза и вижу перед собой Женьку — настоящую и живую. Ту, которую люблю и хочу защитить от всех, иногда даже от самой себя.       И тогда мне становится очевидно, что она — это та самая важная победа, о которой я никогда не захочу рассказывать: ни Познеру, ни миру, никому на свете. Потому что Женя — моя наивысшая награда за все, что когда-либо имело значение. Мой маяк, в котором я сама когда-то зажгла свет и который привел меня к дому через бури и штормы… сквозь самые темные времена.