Ледяная нежность

      Женя в Москве пытается успеть несколько дел за раз. Она занята и почти нарасхват. Все осложняется тем, что нам никуда нельзя выходить вместе. Мы обе слишком известны и заметны:       — Мы можем произвести фурор, — шутит Женя и пьет чай у меня на кухне. — Вот только тогда мне придется купить тебе букет размером с Хрустальный.       Я качаю головой. Если не шутить о прошлом, оно начинает иметь над нами власть. Женя уже рассказала, что рыжую герберу на машину положила, конечно, она. Но это был порыв и попытка напомнить о себе. Мы стараемся не говорить о боли, которую когда-то причинили другу другу, потому что на это просто нет времени. Мне не хочется тратить его на обиды и непонимание. Нам обеим так нужно успеть надышаться друг другом, пока мы не разъедемся. Женя полетит в Корею и потом в Канаду, а у меня на носу первое личное шоу. Мои чемпионы на льду. Это волнительно и закономерно. Вот только Женьки со мной не будет.       Мы стараемся видеться часто, но это не всегда выходит. Чаще всего Женя заезжает к нам домой и мы общаемся или втроем, или вдвоем. Я до сих пор чувствую ее блеск на губах и пальцы на бедрах. Женя выросла и теперь кажется мне такой взрослой и сексуальной. Мне кажется, что все мужчины оборачиваются ей вслед. Но потом она приходит ко мне в квартиру и целует так нежно, что это все уже не имеет значения. Она — моя. По вечерам я пробую эту фразу на язык и иногда произношу вслух.       “Женька — моя”.       Даня и Сергей видят, как я меняюсь. Во мне становится все больше тепла и радости. И со стороны все можно объяснить победой на Чемпионате Мира. И в чем-то они все правы. Там я победила. Мы взяли золото, серебро и… сердце Медведевой. Еще никто не собирал такой Большой шлем фигурного катания.       У Жени четкий график встреч и мероприятий. Она пьет кофе, организовывает тренировки, дает интервью. Мы обе балансируем на грани, но никак не можем остановиться. Этот неполный год был моим личным адом, который я хочу забыть, и поэтому сейчас делаю все возможное, чтобы не вспоминать о той боли. Женя помогает мне в этом своим присутствием.       Иногда она приходит с самого утра, пока я еще сплю, открывая дверь своими ключами, которые я вернула ей в первый же вечер. Те самые ключи, с брелком в виде хрустального сердца. Женька взяла тогда его в ладонь и улыбнулась, прикасаясь губами и замечая маленький скол на ребре. Ей не нужно знать, с какой силой я швыряла эти ключи об стену в тот день, когда она ушла. Но Женька чувствует и поэтому аккуратно кладет их обратно в рюкзак — туда, где они лежали до этого.       Женька будит меня поцелуем, обнимает и прячется под одеяло, согревая нос. Я дышу ей, и еще час мы просто валяемся рядом в полудреме, а потом идем завтракать.       Иногда Женя вырывается на час днем, и мы находим самое маленькое кафе, где не снимаем темных очков и кепок, чувствуя себя опять героями боевика, а потом целуемся на прощанье как школьники в узких коридорах.       Но чаще всего я краду Женю от всего мира вечером. Мы прячемся от ненужных глаз, смотрим фильмы и просто держимся за руки, пока Диша не видит. Я стараюсь не думать, что она говорит своей семье о том, где проводит свободное время. Когда я думаю об этом, то чувствую страх. До сих пор воспоминание о разговоре с Жанной приводит меня в ужас. Я не могу это контролировать и сдерживать внутри. Поэтому молчу. Рано или поздно мы не сможем бегать от объяснений, но думать о них сложнее, чем ничего не делать. Поэтому мы и не делаем. Я не задаю неприятных вопросов, а Женя на них не отвечает.       Одним вечером, когда до отъезда остается уже всего ничего, я решаю, что хочу увезти Женьку подальше из города. Туда, где можно побыть только вдвоем, туда, где год назад мы встречали весну. Женя соглашается, и мы выбираем время. Я загружаю в машину пледы, еду, теплые вещи и забираю Женю из-под ее дома. Когда она выходит из подъезда, мне кажется, что я чувствую на себе взгляд из окна, обжигающий даже через железную крышу.       Женя такая уютная и веселая, включает какую-то музыку и привычным движением кладет свою теплую ладонь мне на колено.       — Поехали, Тери, — говорит она и откидывается на сиденье. — Сегодня я вся твоя.       От ее двусмысленных слов я краснею, но понимаю, что именно с этой целью Женька так и изъясняется.       — Ты первая попросишь пощады, — парирую я и вгоняю в краску Женю.       Мы едем вместе и просто молчим. Это молчание не тяготит. Я чувствую, как бьется ее сердце и греет рука. И мне хорошо. Женька открывает окно за городом и ловит губами запахи и ветер. Она вырывается на свободу, как городской зверь, и чувствует себя одурманенной.       На нашем месте я достаю еду, а еще понимаю, что лежать на пледах слишком холодно, поэтому откидываю задние сиденья машины, чтобы когда похолодает спрятаться на какое-то время там.       Мы смотрим на закат и дышим лесом. Женя прижимается ко мне и обнимает за талию:       — Здесь так спокойно, — говорит она, а я соглашаюсь.       Это какое-то место силы для тех, кто очень устал. Я дышу лесным воздухом и слушаю, как поют птицы. Женька пьет чай и трогает первые цветы руками. Ей хорошо. Здесь она совсем настоящая и счастливая.       Когда окончательно темнеет, а на небе появляются звезды, мы залезаем в машину и смотрим через люк вверх.       — Смотри, вон Орион-охотник, — показываю я Жене, а она улыбается.       Небо кажется бездонным и ярким, потому что здесь нет огней большого города. И под этими бескрайними звездами Женька наконец меня целует. Укладывается сверху, проникает ладонями под кофту и снимает ее.       — В этом бордовом комплекте ты прекрасна, — шепчет мне Женя и касается губами ключицы, спускаясь все ниже. Здесь я могу кричать так громко, как хочу, и сдерживаться нет смысла.       Когда Женька обхватывает губами мою грудь и нежно проводит ладонями по талии, приспуская брюки, мир начинает крутиться еще быстрее. Я глажу Женю, обнимая все крепче и не отпуская дальше, чем прикосновение кожи к коже. Когда мы окончательно избавляемся от одежды, мне перестает быть холодно, а становится так жарко, что мысли улетучиваются из головы. Остаются лишь женькины губы на всем теле и ее узкие пальцы внутри него. ***       Мы лежим в полудреме и тишине. Я укрываю Женю пледом и аккуратно укутываю все открытые части тела. Она разнеженная и расслабленная, а я чувствую такую безграничную нежность, что словно растеряла все слова.       — Ты мое сокровище, — наконец шепчу я на ухо.       Женька смущается, утыкается носом в ключицу и специально громко фыркает, как маленький ежик. Потом переворачивается на спину и обнимает меня одной рукой, смотря на небо. Женина ладонь уверенно прижимается к левой груди, словно ловя стук сердца.       — Я слышу, как оно бьется, — тихо-тихо произносит Женька.       — Конечно… ведь я живая, — и в этой фразе на тот момент читается все: констатация факта, что мое сердце качает кровь по телу и то, что спустя почти год я снова чувствую себя настоящей.       Женька закидывает на меня ногу и греет своим телом, а потом говорит:       — Я держу твое сердце… Это почти как у Каммингса.       — Что именно? — я чувствую, как тело расслабляется и наслаждается покоем.       — У Каммингса есть стихотворение, которое я нашла прошлой осенью. Только не смейся, Тери, хорошо?       Я киваю, закрываю глаза и слушаю, как Женька начинает читать наизусть:       “Я несу твое сердце в себе       Твое сердце в моем       Никогда не расстанусь я с ним       И куда не пойду       Ты со мной, дорогая       Все дела и поступки мои       Разделю я с тобой, моя радость       Я судьбы не боюсь,       Ибо ты мне судьба и звезда.       Мне не нужен весь мир       Ты — мой мир, моя истина и красота.       Эта тайна, известная многим       Это корень корней, ствол стволов,       Небо небес, дерево именем жизнь,       Растущего выше мечтаний души       И ума дерзновений       Это чудо, хранящее звезды от смерти.       Я несу твое сердце,       Твое сердце в моем.”       Женин голос немного дрожит, когда она произносит последние сроки, а я пытаюсь совладать с дыханием и закусываю губу. А потом нежно, палец за пальцем целую ее руку, прижимаю к себе, ощущая тепло кожи, утыкаюсь носом в шею, чувствуя, как бешено бьется сердце.       Мое?       Ее?       Наше?       Хранящее от смерти не только звезды, но и нас обеих.