Ледяная нежность

      Рано или поздно заканчивается все: и плохое, и очень хорошее. Жене пора уезжать, а мне нужно собираться на шоу в Краснодар. Эта пара дней, подаренная нам, пролетела слишком быстро. Но мне все равно хорошо. Мы стали ближе и словно почувствовали что-то самое важное — во мне живет сила, которая может изменить многое. И теперь я хочу ей делиться.       У Жени ранний вылет завтра, а мне нужно быть с самого утра на катке. Больше всего на свете мне хотелось бы проводить ее на самолет, но мы не обсуждаем эти вещи, потому что никак не говорим о том, что от Женьки ожидает Жанна. Одно мысленное упоминание этой женщины заставляет меня съеживаться. Когда я думаю о нашем разговоре, произошедшем год назад, мне страшно. А в жизни я мало чего боюсь.       Теперь же мне страшно, что все опять разрушится, что Женя уедет и никогда больше не вернется. Я давлю эти мысли в себе. Но они рано или поздно возникают в голове.       Наверное, с нами всегда случается то, чего мы больше всего боимся. Может быть поэтому, когда охранник позвонил мне и спросил, согласна ли я пропустить Жанну Девятову в мой кабинет, я не была удивлена. Теперь я была предупреждена и готова ко всему.       Жанна входит в кабинет, здоровается и закрывает за собой дверь. Я вижу, как она оценивающе осматривает комнату, замечая, что ни одного воспоминания о ее дочери тут нет. Появились новые фото, медали, Алина. Но она же этого и хотела?       Я чувствую панику, поднимающуюся изнутри. Мне кажется, я могу ожидать от Жанны всего, чего угодно, и поэтому нарушаю молчание первой:       — Я внимательно вас слушаю, — сердце стучит как проклятое.       Жанна тоже с трудом подбирает слова:       — Я люблю Женю…       На этой фразе с губ почти рвется “Я тоже. И что?”, но я молчу, приподнимая бровь.       — Она самый важный человек в моей жизни, и я желаю ей счастья.       Я продолжаю молчать, все еще пытаясь понять, что последует за этим: оставь ее в покое? Но Жанна говорит другое:       — Год назад я совершила ошибку, думая, что хорошо знаю свою дочь. Мне казалось, что ей для счастья надо уехать и все перечеркнуть. Но только она сама знает, что же ей лучше. И это я поняла только сейчас, Этери.       Когда Жанна называет меня по имени, я невольно вздрагиваю.       — Мне до сих пор страшно, что все в мире узнают правду о вас, что это сломает Женю, что это уничтожит ее карьеру, но в то же время я понимаю, что не имела тогда права решать за нее. Никто из нас не имел.       — И что же сподвигло вас прозреть? — говорю я как можно нейтральнее.       Жанна морщится от воспоминаний:       — Женя. Вы не знаете, она вряд ли это рассказывала. Она никогда не говорит ничего, пока не становится слишком поздно. Когда Женя не смогла больше терпеть неизвестность и непонимание, она потеряла надежду. Ходила на тренировки, делала нужные вещи, но в ней не осталось жизни. Она никак не могла понять причин вашего расставания. А потом, чтобы заглушить боль, она разбила костяшки рук о стену. Вначале сказала, что упала… случайно. Но руки не проходили. Она бинтовала их и шла на тренировки. А потом я увидела, как она стучит кулаками в стену, сдирая кожу. И я испугалась. Я никогда не видела Женю такой…отчаянной, сломленной, мертвой… пытавшейся доказать через страдания, что она все еще умеет чувствовать что-то кроме боли. Она только и спрашивала “Почему?” и молотила руками в стены, оставлял там капли своей крови.       Я кусаю губы и яростно сжимаю подлокотники. Эта картина слишком явно стоит у меня перед глазами.       — И тогда, перебинтовывая ей руки, я рассказала Жене правду. Что знала про вас… и как уговорила бросить ее. Я думала потом, что она никогда меня не простит. Но Женя простила. Она же моя дочь. А дети всегда прощают своих родителей, если говорить им правду. Спустя время, после того, как мы не разговаривали несколько дней, она сказала, что сделает все, чтобы вернуться и исправить то, что мы выбрали за нее. И тогда я поняла, что моя девочка выросла окончательно и сама знает, что для нее лучше.       Я смотрю Жанне в глаза и не могу понять, что еще в них, кроме безусловной любви матери и желания счастья для своего ребенка. Что она чувствует ко мне? Жалость? Презрение? Понимание?       — Мы никогда не были подругами, Этери. И вряд ли станем. Но мы обе желаем Жене добра. Вы заботитесь о ней и делаете лучше. Между нами не должно быть вражды, если мы хотим счастья для Жени.       — Согласна, — киваю ей в ответ.       — Я не буду больше вмешиваться в женину жизнь, — наконец произносит Жанна. — Но если она станет страдать из-за вас — мне придется драться за нее.       — Мне тоже, — просто говорю я. — Мне тоже.       Жанна вдруг улыбается, и мне кажется, что это первая искренняя улыбка, которую я видела у нее.       — Жене важно, чтобы вы проводили ее в аэропорт, и если это будет удобно, мне тоже было бы так лучше.       — Конечно. Я смогу, — страх отступает, и мне даже кажется, что дышать становится легче.       Жанна встает со стула и направляется к двери. Потом она оглядывается, решаясь что-то сказать. Набирает воздуха в грудь и произносит:       — Мне очень жаль Этери Петровну. Она была хорошим человеком и очень любила всех… в том числе и Женю… мне правда очень жаль, что так вышло, — и закрывает за собой дверь. ***       Вечером я заезжаю за Женькой, чтобы отвезти ее к себе домой на прощальный ужин, а потом ночью — в аэропорт. Женя вытягивает чемоданы и сумки, а я помогаю загрузить их в багажник. Я чувствую, что на меня смотрят из окна, но на этот раз взгляд не обжигает, а просто оценивает. И я наконец дышу полной грудью и не оглядываюсь.       Мы ужинаем, разговариваем о планах, Диша немного грустит, но не подает вида. Мне тоже грустно, но я стараюсь не выдавать себя. Женя рядом и улыбается мне, я чувствую, как она невесомо гладит мое колено самыми кончиками пальцев.       Жене уже совсем скоро уезжать, и она не хочет ложится спать, чтобы потом заснуть в самолете. Я устраиваюсь на ее коленях и чувствую, как Женька гладит мое лицо, перебирает волосы и целует в висок. Мне так хорошо, что я обнимаю ее и почти засыпаю.       — Спой мне колыбельную, — прошу ее тихо-тихо. — Такую, чтобы все страхи отступили…       — Не бойся, Тери, — отвечает мне Женя. — Ничего не бойся. Я выучила эту песню в Канаде, наверное, как раз для этого момента.       Я улыбаюсь ей, понимая, что она поет мне колыбельную про звезды. Из того самого фильма про Красную шапочку.       Я закрываю глаза, пытаясь выгнать из головы тот безумный вечер после произвольной программы на Олимпиаде. Он уже не имеет значения. Ничего из прошлого не имеет значения.       Женькин голос обнимает меня, и я почти засыпаю под ее мелодию:       "Там на большой высоте,       Даже сказать страшно где,       Звезды висят,       Как будто апельсины.       Но между звезд, между звезд,       Задравши хвост, пышный хвост,       Ходят кометы,       Важно как павлины,       А на луне, на луне,       Едет медведь на слоне,       Лунный медведь — голубенькие глазки,       Не замечая того,       Что мы глядим на него       И сам себе вслух читает сказки.”       — Ты лунный медвежонок, — успеваю сказать я и засыпаю, уже не чувствуя, как Женька нежно-нежно меня целует. ***       В аэропорт мы приезжаем вовремя. Но я еще долго не могу выпустить Женю из машины. Обнимаю ее и утыкаюсь носом в шею, дышу, словно не могу надышаться.       — Тебе придется еще тренировать свой навык петь колыбельные, — подшучиваю я.       — Конечно, — отвечает мне Женя. — Каждый день. На тебе.       Я кусаю Женьку за ухо и урчу:       — Договорились.       Потом беру ее руки в свои ладони и только тогда замечаю еле видные шрамы на костяшках пальцев — если не знаешь, то никогда не найдешь. Я целую каждый из них и не говорю ни слова. Мне хочется забрать всю ее боль, исцелить от этих шрамов на руках и в сердце… но это под силу только любви и времени. И если любви в нас предостаточно, то времени становится все меньше.       — Мне пора, — наконец говорит Женя. — Я не хочу уезжать, но это необходимо. Тери, пообещай себя беречь… не так как в прошлый раз… а по-настоящему.       — Обещаю… — и целую ее прямо в губы.       Женька отвечает на поцелуй, а потом нежно касается кладдаха на моем пальце.       — Я всегда рядом с тобой.       Мы достаем ее вещи из багажника и неловко касаемся руками, чтобы никто не видел. Я порывисто обнимаю Женю и словно отрываю ее от себя. И Женька уходит к терминалу. Я сажусь в машину и смотрю ей вслед. Женька идет с гордо поднятой головой, хрупкая, но стальная. Она кажется мне такой беззащитной, что хочется окликнуть ее и никуда не отпускать. Но я молчу. А Женя не оглядывается. Как в той истории про Эвридику и Орфея. Ей нельзя оглядываться, чтобы не потеряться окончательно и делать то, что она должна. Поэтому Женька молча уходит, оставляя позади себя Москву, свою прошлую жизнь... и меня.       Я касаюсь губами кольца на пальце и знаю, что где-то там, в глубине терминала, моя Женька чувствует эту любовь и становится сильнее.