Блуждающая пуля

В гостиной почти что темно: мы, как есть, перебрались сюда с улицы, устраиваясь на диване — у нас тепловатая кола, холодный виски и горящий в углу торшер, свет которого мягко обрисовывает лица. На столике у дивана лежит твой пистолет, ненавязчиво дополняя нуарный натюрморт из стаканов и бутылок. Мне сладко и немного алкогольно. Я смотрю на тебя, переполняясь колким ощущением сопричастности твоей жизни. Иногда мне кажется, что дело в коле, в этих её шуршащих пузырьках, но стоит тебе взмахнуть ресницами, как я понимаю, что нет. Всё намного сложнее. Твой румянец проступает пятнами — от скул к вискам. Под гладкой кожей проступают жёсткие желваки, делая твоё лицо ещё более мужественным. Ты заметно нервничаешь, но это не я дала тебе повод. — Всё, что ты видела и слышала, — говоришь тихо, но уверенно, глядя в глаза, — не добавляет привлекательности Уайт Пайн Бэй. Но у каждого города есть изнанка, милая. У этого она, быть может, чуть более пёстрая, чем всем нам хотелось бы. Я могла бы напомнить тебе, что приехала из Сиско, где безопасность всегда под вопросом, но я хочу тебя слушать. Ещё вчера ты обещал, что расскажешь мне о городе. О его заповедных лесах и о местных порядках. И я слушаю: мы оба сидим в расслабленных позах, — близко-близко — но напряжение так и витает в воздухе. Отчасти, его электризуем мы сами. Потому что нас тянет друг к другу по-прежнему. Расстёгиваю ещё одну пуговицу на твоей рубашке, давая тебе возможность вздохнуть свободнее. Ты усмехаешься, тут же перехватывая мои пальцы. Целуешь их, укладывая мою ладонь к себе на грудь и прижимая своей. — Две равно уважаемых семьи… — задумчиво продолжаешь ты. — Но не в Вероне, а здесь, в богом забытой американской глубинке. В нашем городе всем заправляют семейства Форд и Морган, и в каждом из них есть свой собственный босс-наркобарон. С тех пор, как стало невозможным валить и сплавлять лес, Уайт Пайн Бэй выращивает другие леса — из отборной сортовой марихуаны. Об этом не принято говорить вслух, но город живёт за счёт наркотрафика и других тёмных дел… Ты вздыхаешь, поднимая на меня взгляд, будто пытаясь прощупать мою реакцию. Прямо сейчас ты кажешься мне ещё красивее. Так, словно прежде ты обнажал только тело, а теперь обнажаешь душу. Наверняка так происходит с каждым из нас, когда дело касается сложных тем. — Наряду с традиционным американским правосудием, здесь у нас в ходу древний, как мир, принцип «Око за око, зуб за зуб». И очень часто местные конфликты исчерпываются этим. А шериф и помощники постоянно ходят вдоль разделительной линии между законным и незаконным. Иногда нам приходится её переступать. Яснее ясного, что законных дел с такими, как Саммерс, быть не может. Даже у такого солнышка, как ты, Зак. — Чего хочет от тебя Кит Саммерс? — спрашиваю, чтобы избавить тебя от вымучивания из себя подробностей. — Если то, что вас связывает, отбрасывает слишком густую тень, я пойму твоё нежелание об этом рассказывать. Просто скажи… — запинаюсь, в том числе, о твой лучащийся нежностью взгляд. — Если можешь… Каких денег он от тебя хочет? — Долгая история, — не говоря ничего конкретного, ты подтверждаешь мои мысли о том, что дела у вас вполне себе совместные. — Но, если вкратце, у него есть недвижимость. Что-то вроде семейного дела: мотель на одиннадцать номеров и дом на холме у шоссе. — Те самые, что вот-вот уйдут с молотка? — Именно. Правда, они всего лишь будут выставлены на торги. Чтобы им уйти с молотка, должно произойти чудо, как минимум. Стоить вся эта музыка будет тысяч сто. А для Саммерса — все сто пятьдесят, если ему вздумается выкупить закладную. Кит Саммерс очень не хочет терять свой мотель. И он хотел бы, чтобы я решил для него эту маленькую проблему. — Выходит, он считает, что у тебя есть сумма, которая покроет его долги? — Выходит, — соглашаешься, склоняя голову набок. — Угадаешь, что ещё он считает? — Что у него есть, чем тебя шантажировать. Киваешь, тянешься за стаканом. Я смотрю, как движется округлый челнок твоего кадыка. — Отчасти он прав, милая, — говоришь ты, облизывая губы. — Не вдаваясь в суть, в своём мотеле он держит кое-что противозаконное. Не без моего в этом участия. Лишившись мотеля, он потеряет возможность использовать его таким образом. Но это будет не завтра. И, возможно, даже не через год… — Ему нужны гарантии? В обмен на то, что о твоём участии не узнает твой босс? — Вроде того. Я предлагал ему множество вариантов, на случай, если его товар придётся перепрятывать. Предлагал ему свою помощь. Возможность спрятаться за моё имя, чёрт возьми… Но он хочет мотель обратно. За деньги от этого своего… — усмехаешься, и я беру стакан из твоей руки, — … окей, нашего дела, которые хранятся у меня, но принадлежат не мне, и взять их для меня равносильно верной смерти. Поэтому… Положительно, я в тупике. — Если хочешь знать, Зак Шелби… — делаю долгий глоток, в очередной раз удивляясь тому, как же коричный привкус колы подчёркивает шероховатую текстуру виски. — К твоему подвалу я и близко не подходила. — Ты у меня умница, — улыбаешься мне, касаясь пальцами моих губ, почти рефлекторно выдавая собственные желания. — Но, мне помнится, я тебе этого и не запрещал. Можешь спуститься туда, если захочешь. В моём подвале ничего и никого нет, Нэнси. Честное слово. — Милый… — отставляю стакан обратно на столик, чтобы поймать твоё лицо в ладони. На мгновение прижимаюсь губами к твоим губам, но тут же отрываюсь, потому что мы не договорили. — Всё, чего я хочу — беречь тебя. А это значит, что мне придётся хранить не только ключи от твоего дома, но и твои секреты. Мы целуемся так предсказуемо, будто мы только что договорились о чём-то важном, а теперь скрепляем этот наш договор. Поцелуй получается долгим, но я не успеваю заметить, как оказываюсь на лопатках: ты подминаешь меня под себя, наваливаясь грудью, позволяя моим ладоням скользнуть к тебе за шиворот. Нам немного тесно, и тем приятнее устраиваться поудобнее, подстраиваясь под тебя. Мы оба в джинсах, и нам решительно ничего не грозит, кроме тягучего перенапряжения, растекающегося от груди до паха. Но, кажется, эта игра, которую все мы осваиваем ещё в юности, доставляет нам немалое удовольствие. Целоваться так, будто этот вечер первый или последний. Улучаю момент, чтобы отдышаться, прикладывая палец к твоим губам. Не говори ничего, Зак. Скажешь потом. — У меня есть сто тысяч. Здесь. Наличными… Они твои, Закари. Если ты придумаешь, как быть — позвони Саммерсу. Смысл сказанного доходит до тебя не сразу. Когда доходит, ты привстаёшь на локте, всматриваясь в моё лицо. Сейчас ты очень красивый, и возбуждение, проступающее в твоих чертах, делает это лишь очевиднее.  — Он заявился ко мне сюда, с ножом в руке… И теперь я должен отдать ему твои деньги? — Они твои, Зак. Заявился, потому что был уверен в том, что ты его не пристрелишь. «Значит, ты у него на крючке, помощник Шелби. Что бы вы ни делали, вы увязли в этом по уши. Оба», — думаю я, но молчу об этом. — Сто тысяч… — твои губы такие требовательные, но прямо сейчас ты лихорадочно соображаешь, не в силах совместить потребности тела и насущную необходимость разрешить, пожалуй, главную из своих проблем на сегодня. — Откуда они у тебя? Мои деньги легальнее тех, о которых ты недавно обмолвился, Зак. Я пытаюсь если не сесть, то хотя бы приподняться ради поговорить, но ты улыбаешься, удерживая меня. Я слабая. Но рядом с тобой мне нравится быть слабой. — Долгая история… — я дразню тебя, повторяя твои собственные слова, нехотя расставаясь со своими собственными секретами. Но твои тёплые губы вынимают из меня, кажется, саму душу — не то, что какие-то там подробности. — Как ты помнишь, в наследство от брата я получила исключительно долги. Поэтому я прекрасно понимаю, что чувствует этот твой Саммерс, при мысли о том, что лишится всего и сразу. — У тебя есть я, — упрямо повторяешь ты, стискивая меня в объятиях, забираясь ладонями под рубашку и тут же осаживая. Ты понимаешь, что я сказала не всё. — Видишь, досада какая… Он тоже на тебя рассчитывает, мистер Закон и Порядок. Ты смеёшься. Смеюсь и я, касаясь пальцами морщинок-лучиков у твоих глаз. Боже, какая редкость — видеть человека, у которого улыбка отражается и в глазах тоже… — Продолжай, — напоминаешь ты, и я выдыхаю. — Сегодня у меня есть только тачка и эти сто тысяч. Тачка в ремонте. Сотню я готова отдать тебе. Ах да, ты спросил, откуда она… Мне достало ума продать драгоценности моей матери, принадлежавшие мне лично, ещё до того, как я вступила в чёртово наследство. Так что сейчас эти деньги — последняя ниточка, связывающая меня и моё прошлое. Быть может, это глупо, но, думая о том, чтобы расстаться с ними, особой жалости я не испытываю. — Милая… — Это всего лишь деньги. Они придуманы для того, чтобы их тратить. Так или иначе, они будут потрачены. Так почему бы не вынуть твою красивую голову из петли? — Правда так думаешь? Короткий, но красноречивый поцелуй вполне годится вместо ответа. — Видимо, ты считаешь, что деньги будут веселить меня, покуда ты будешь мотать срок в федеральной тюрьме, — мрачно шучу я, отрываясь. — Глупенькая… — обшариваешь взглядом моё лицо, будто пытаешься запомнить, и мне немного не по себе от мысли, что я догадываюсь о том, что именно ты хочешь сказать. Ты достаточно порассказал мне об Уайт Пайн Бэй. — При самом удачном раскладе… Впрочем, нет. Я, скорее, лягу, чем сяду, так что долго ждать тебе вряд ли придётся. — Чудовищные вещи говоришь, Зак… Я не хочу так. И слушать об этом — тоже не хочу. — Так заставь меня замолчать, милая, — подставляешь губы для поцелуя. Взгляд у тебя такой, что удержаться и не поцеловать тебя снова почти невозможно. Мы возимся, впиваясь друг в друга губами, так и не решив ничего о главном. В моём взбудораженном воображении всплывает серо-сине-красная картинка из того короткого сна. Из вчера, которое, кажется, было вечность назад, ведь настолько плотным, наполненным эмоциями и событиями, моё личное время не было никогда. Осаживаю тебя настолько резко, насколько вообще способна противостоять тебе. Отворачиваюсь, чтобы отдышаться. Чтобы сесть и схватиться за бутылку виски, пытаясь сообразить себе выпить: моя рука дрожит так сильно, что горлышко громко звякает о край стакана. Это нервное, и ты спокойно, без лишних вопросов, перехватываешь моё запястье, отнимая бутылку. Сперва прикладываешься сам, потом протягиваешь мне. И никакой колы. Так честнее… Впрочем, я тут же запиваю шипучкой, чтобы размазать горечь. Я собираюсь уговаривать тебя. Быть может, даже шантажировать своим отъездом, если придётся. Но ты проходишься по моим губам большим пальцем, стирая сладкую каплю и тут же облизывая его — и я замираю, будто позабыв каждое из только что приготовленных для тебя слов. — Я позвоню Саммерсу, милая, — говоришь ты, и тут же уточняешь, почти издевательским тоном. — Но не раньше, чем утром. Завтра у меня выходной и времени достаточно, чтобы… Ты улыбаешься, так и не окончив фразы, и я знаю, что нужно делать. — Чтобы что, Закари? — спрашиваю я абсолютно невинным тоном, тут же оказываясь в крепком захвате твоих сильных рук. — Чтобы заняться тобой прямо сейчас и выспаться, наконец, — посвящаешь меня в свои планы. — Обещаю, у тебя будет самый вкусный завтрак в Орегоне, а потом я, так и быть, позвоню этой сволочи и попытаюсь решить проблему мирным путём. Ещё через полчаса мы оба пахнем сексом, зарываясь во влажные простыни в твоей постели. Утро ещё нескоро, и сон забирает нас — тебя и меня — далеко не сразу, позволяя наиграться в такие простые, такие понятные игры, в которых ты почти всегда надо мной. Засыпая, я прижимаюсь грудью к твоей широкой спине, пытаясь расслышать звуки твоего спокойного дыхания сквозь толщу неспокойного сна. Мне снится тёмный, послезакатный лес, заполненный звуками и запахами. Снится, что я бреду по нему, кажется, до бесконечности, терзаемая чувством потери. Свет, который вдруг появляется впереди, ярко-белый всего пару мгновений. Сразу после — красный. А потом — синий. Красный и синий. Чувствуя его на себе, я испытываю какое-то знакомое чувство. Что-то вроде надежды. Утро заглядывает мне под веки неясным светом зарождающегося дня: наверняка он будет не слишком-то солнечным, потому что уже сейчас, сразу после рассвета, немного накрапывает. Стук по жести подоконника напоминает робкий перебор голубиных лапок: так к нам подкрадывается дождь, и я поёживаюсь даже под одеялом. Мне хотелось бы точно знать, какая это примета, но мой разум отказывается давать мне подсказки. Ты спишь рядом, по-хозяйски придерживая меня одной рукой, будто я могу сбежать от тебя, проснувшись вот так. Но беда в том, что мне не хочется убегать, даже если учесть, что я не знаю всей правды. Зато хочется смотреть на тебя до бесконечности. Глядя, как чуть подрагивают твои ресницы, я стараюсь отвлечься от мысли о том, что могу потерять тебя. Сейчас, в тёплом облаке твоего дыхания, я чувствую себя любимой. Я хочу, чтобы ты чувствовал то же самое. Хочу, чтобы ты остался в живых, несмотря ни на что. Кем бы ты ни был, Зак Шелби, нет и не будет никого лучше, чем ты. Несколько долгих сонных часов спустя ты готовишь мне завтрак — и это восхитительно вкусно, даже если учесть, что ты всего лишь пожарил мясо и довёл до ума замороженный ежевичный пирог. И я принимаюсь за второй кусок, когда ты вынимаешь мобильный, чтобы сделать тот самый звонок, от которого зависит, кажется, всё. — Саммерс, это я, — коротко рапортуешь в трубку, склоняясь над своим кофе. У тебя, как всегда, чёрный, я же лью в свой столько молока, что он похож на какао. — Да, это я. Слушай… Глухое ворчание на том конце провода никак не желает складываться в слова для меня. И я забываю глотать, а потом даже дышать, но не могу расслышать что-либо хоть сколько-нибудь внятное. Скорее всего, Кит Саммерс костерит тебя, на чём свет стоит. Но ты улыбаешься, поглядывая на меня. — Ты всё сказал? Теперь, действительно, послушай. У меня есть деньги, — даешь ему секунд десять, чтобы привыкнуть к этой мысли, и между вами воцаряется осязаемая тишина. — Ты понял? Я дам тебе чёртовы деньги, а дальше ты уж сам. Выкупай назад, подмазывай судью… Сделай хоть что-то! Он снова говорит тебе что-то, но в его тоне уже меньше ворчания. — Радуйся, что так вышло… Что как раз сейчас никого в твоём загашнике нет. Приезжай и забирай деньги. Как ты сказал? Брось, Кит… Серьёзно?! Вчера вечером тебя это ни разу не настораживало, приятель! Чёрт с тобой, я привезу сам… Кладёшь трубку. Выдыхаешь. — Тебе придётся ехать куда-то? — спрашиваю я, хотя и так знаю ответ на этот вопрос. Ты берёшь меня за руку, и мне очевидно, что сейчас тобой будет озвучено что-то не слишком приятное. — Зак… — Всё в порядке. Он назначил мне встречу в мотеле, потому что, видишь ли, он осознал, наконец, что у меня есть пушка, да и мотив имеется. Хочет встречу на условно своей земле, заодно и поговорить о делах. Моя интуиция подсказывает мне: это ещё не всё. Сжимаю твои пальцы чуть сильнее. — Всё будет хорошо, Закари. Я буду ждать тебя здесь, и ты… — Милая… — ты улыбаешься, и я уже знаю, что ты скажешь в следующий момент. — Ты поедешь со мной. Такие вот у него условия. Сильно молочный кофе, кажется, теряет всяческий вкус, хотя это этого мягко горчил. У меня лёгкий адреналиновый шок, и уже в следующий момент мне становится даже слишком весело. — Если ты берёшь меня на дело, помощник Шелби, тебе придётся подучить меня. Буду тебе кем-то вроде напарника… Смотришь на меня, снисходительно улыбаясь, склонив голову на бок. Любуешься. — Прямо сейчас мне мучительно хочется дожить до момента, когда ты на полном серьёзе сможешь заканчивать за меня фразы, — глубокомысленно изрекаешь ты. — Пожалуй, благодаря тебе шанс у меня имеется. — Дашь мне пистолет? Это не вопрос, это просьба. — А стоит? Ему за радость будет облапать тебя у меня на глазах, просто чтобы отнять ствол. Хотя… Пожалуй, ты права. «Вот такая она, настоящая жизнь за пределами человеческого заповедника вроде Сиско, Нэнси», — говорю я себе. Я не знаю, плакать мне или смеяться. Встреча в мотеле «Мореход» назначена на восемь вечера.