Pulling Under

I know I'd hurt you, deserted you And now I see it clear I pulled you closer, tighter Cause I knew you'd disappear Знаю, что причинил тебе боль, оставив тебя, Теперь я это понимаю. Я притягивал тебя ближе и держал крепче, Потому что знал, что ты исчезнешь из моей жизни.

Альбус был уверен, что утром проснется один. Зачем Гриндевальду оставаться на ночь?.. И, тем не менее, когда он открыл глаза, то обнаружил, что все это время спал, уткнувшись носом в основание шеи Геллерта и перекинув левую руку через его плечо. Поза, как ни странно, была очень удобной, но теперь, проснувшись, он не мог просто продолжать так лежать. Они впервые просыпались в одной кровати — из тех нескольких раз, которые случались между ними в Годриковой Впадине половина происходила днем и не подразумевала последующий сон, а оставшиеся разы приходилось расходиться из-за Аберфорта. Еще неизвестно, что больше вывело бы Абби из себя: если бы Альбус провел ночь вне дома, или если бы позволил Геллерту остаться у них. Секс был хорош, куда лучше, чем в юности. Очевидно, Геллерт стал менее нервным за эти годы, потому что позволил себе и Альбусу просто получать удовольствие, не превращая все в напряженную игру за власть. Дело было даже не в том, что сам Альбус в этот раз даже в шутку не пытался перехватить главенство, он делал так и в Годриковой Впадине — от попыток Гриндевальда все контролировать и казаться жестче, чем он был на самом деле, это не спасало. Дамблдор легко вздохнул, ему понравилось. Уж если соревноваться, то лучше в чем-нибудь более достойным их обоих — хотя бы в шахматы. Он задумался на секунду, стоит ли предлагать это Гриндевальду, можно ли извлечь из этого пользу и не будет ли это считаться его идейной капитуляцией. Альбус осторожно отстранился, перебираясь обратно на вторую половинку кровати, но остановился, когда Гриндевальд слегка пошевелился и сразу же снова замер. Дамблдор закрыл глаза, считая секунды, чтобы убедиться, что тот не притворяется спящим. Это граничило с паранойей, но Альбус даже не испытал из-за этого смущения, отчего-то уверенный, что по-другому нельзя. Медленно убирая руку, Альбус не удержался от того, чтобы пройтись пальцами по короткому ежику светлых волос — как будто ненароком. Что Геллерт с ними сделал? Ему так шли длинные золотые кудри… неужели он действительно считает, что сделал лучше? Наконец, он полностью отстранился от Гриндевальда, даже не разбудив его, и сосредоточился на том, чтобы не только без палочки, но еще и невербально призвать к себе одну из книжек. Однако чтение не задалось, вместо этого в голову лезли сомнения в правильности собственных действий. Нельзя было позволять себе расслабляться и оставаться тут дольше необходимого. Да, он все еще любил и хотел, было бы глупо это отрицать… А Гриндевальд? Чувства Геллерта сейчас казались Дамблдору совершенно непонятными, а позволять ему быть на шаг впереди — слишком опрометчиво. Секс ведь всегда что-то большее, чем желание плоти: манипуляции, попытки утвердить свою власть, способ забыться, нежные чувства, в конце концов… Какой из множества вариантов двигал Геллертом? — Доброе утро, — заспанный голос отвлек его от размышлений. Альбус перевел взгляд на Гриндевальда: тот лежал на спине и внимательно смотрел в его сторону, слегка улыбаясь. Такой мирный сейчас, такой расслабленный, такой… уязвимый. — Доброе, — нейтрально ответил он. — Я и забыл, как с тобой хорошо. Альбус поспешно перевел взгляд на книгу, надеясь, что Гриндевальд не успел считать его взгляд. — Могу не говорить так больше, если тебя это смущает. — Не смущает. Можешь говорить сколько угодно, я с удовольствием послушаю. Всегда было интересно, что у тебя на уме. Геллерт резко встал и поднялся, хватая сброшенную на пол вчера рубашку и набрасывая ее на себя. Пуговицы он застегивал вручную дерганными движениями — то ли нервно, то ли просто торопливо. Альбус поднял с пола чужие штаны, которые почему-то оказались с его стороны кровати, и бросил их Гриндевальду, все еще продолжая наблюдать, как тот одевается. Кажется, его такое внимание раздражало, но тут уж Геллерт сам был виноват: непонятно, зачем он остался до утра. Дамблдор остановил его лишь у самой двери. — Почему ты не убил меня? Гриндевальд не обернулся, но остановился и безразлично ответил: — Не убил, потому что у меня есть свой интерес. — В чем он? Ты не пытаешься переманить меня на свою сторону. — В этом он и состоит, — теперь Геллерт все же посмотрел на него. Наверное, он хотел уловить реакцию Альбуса, но наткнулся лишь на недоумение. — Прости? — В том, чтобы не переманивать тебя на свою сторону. Я хочу вернуть то, что между нами было. Никакой политики. Никаких вопросов мирового масштаба. Никаких войн. Ты выйдешь из игры и она перестанет иметь значение в контексте наших отношений. Дамблдор по привычке потер переносицу, как он делал, когда уставал во время долгой работы с бумагами, а носоупоры от очков начинали причинять ощутимый дискомфорт. Сейчас очков на нем не было (а Геллерт, должно быть, и не знал про его развивающуюся дальнозоркость), но ему нужна была небольшая пауза, чтобы собраться с мыслями. — Я не спрашиваю, зачем тебе это. Но даже если так, то почему ты так не хочешь поговорить? Гриндевальд нахмурился, а его губы вытянулись в тонкую линию. — Будто ты не догадываешься, почему. — Не догадываюсь. Я, как оказалось, не так проницателен, как мы оба думали. Гриндевальд не ответил ничего, лишь скользнул по полусидящему в кровати Альбусу нечитаемым взглядом и продолжил стоять, ожидая еще чего-то. — Я спросил у тебя о том, что волновало меня с девяносто девятого года. Почему ты не хочешь сделать тоже самое? — Мне не о чем спрашивать. — Тебе станет легче, если выскажешься. — Не думаю так. — Ты, кажется, был удивлен, когда я спросил про Ариану. А этот вопрос мучил меня все эти годы… — Альбус! — Дамблдор вздрогнул. — Я объяснил тебе свои мотивы, верно? Мне всегда казалось, что… что твои чувства ко мне были искренними. Мне бы хотелось их вернуть, если это возможно. Заметь, я не говорю об идеологии, я говорю о нас с тобой. Позволь себе забыть о мире и отказаться от попыток его менять, — как ты делал это мордредовых двадцать семь лет в своем Хогвартсе! И, если ты все равно не захочешь быть со мной, поверь, я не буду тебя больше беспокоить. Никуда отсюда ты, конечно же, не уйдешь. Но, повторюсь, как-либо общаться со мной я тебя не буду принуждать. — Гриндевальд… — начал Дамблдор и запнулся. Было легко называть его по фамилии про себя, или в разговорах с коллегами и учениками, но в личной беседе, вслух… Он не ожидал, что это прозвучит так чужеродно и неправильно. Геллерт с прищуром посмотрел на него так, словно Альбус только что дал ему пощечину. Невольная ассоциация лишь дополнялась слегка выступившим румянцем: Геллерт от природы был чересчур бледен, поэтому легко краснел. Что ж, было приятно видеть, что он не посчитал нужным использовать чары гламура в этот раз. И правильно, Дамблдор сходу бы их распознал. — Не выставляй себя жертвой, будь добр. Мне хотя бы не ври. Альбус не нашелся, что на это ответить и Гриндевальд воспользовался заминкой, чтобы молча выйти.

***

Сначала Гриндевальд был категорически против Альбуса в своем кабинете. Как он сам сказал, разрешение на вход было дано Дамблдору только ради исключительных случаев. Однако, как оказалось, тот легко сдавался, если только проявить к нему малейший интерес. После крайне неловкой попытки заняться сексом на кресле, в кабинете появился диван, а на всех ящиках и закрытых створках шкафов усилились запирающие заклятья. И первое радовало почти так же сильно, как разочаровывало второе. Теперь ни о каком взломе без палочки не могло быть и речи, а без этого почти весь смысл ходить в кабинет Гриндевальда терялся! Нет, конечно же, была у этих визитов одна приятная сторона, но для таких дел существовала спальня, в конце концов. Действия Гриндевальда оставались для Альбуса тайной. Все, что он успел обнаружить за первые визиты, это большое количество бутылок с зельем (судя по цвету и запаху, оборотным) и еще большее количество отчетов MACUSA, в основном написанных работниками Отдела магического правопорядка. Те из них, которые не были написаны П. Грейвзом, были ему адресованы. И в них все еще не было ничего, что Гриндевальд мог бы использовать в свою пользу… либо Альбус упускал что-то из виду. Предпринимать побег было рискованно. Магическая атака имела смысл только в случае удачно подвернувшегося момента. План «просто ждать» Дамблдора совершенно не устраивал. Изучив все находящиеся в зоне его доступа камины и портреты, а так же попытавшись подняться в совятню, он не нашел ни одной лазейки в установленных Геллертом чарах. Патронус без палочки тоже вышел так себе. Между пальцами загоралась белая искра и тут же исчезала. На третий день попыток, носящих скорее азартный характер, чем являющихся продуманным планом, феникс все-таки появился. На несколько секунд, блеклый и как будто бы меньше размером, чем обычно, но все же. Альбус так и замер, глядя на птицу и на то, как она сразу же рассыпается на отдельные искры, исчезая. В тот момент он вдруг понял, что даже не подумал о том, к кому и с каким посланием он собирался послать патронуса. На следующий день он обнаружил, что ко всем предыдущим чарам добавилось что-то, мешающее его создавать. И, хоть это без сомнения была темная магия, Дамблдор вздохнул с облегчением, не до конца отдавая себе отчет, почему. Удивительно, насколько хорош Геллерт стал с их последней встречи, если запросто наложил такие сложные заклятья. Наверное, сила Старшей палочки и впрямь велика… Впрочем, даже лучшая палочка в мире требует от ее обладателя незаурядного ума, чтобы наложить что-то настолько витиеватое. Странно, зачем Гриндевальду тратить столько сил, если можно было просто запереть Дамблдора в каком-нибудь подвале? Избегать встреч с остальными постояльцами Нурменгарда у Альбуса получалось относительно хорошо. Он встречал их чаще, чем ему хотелось бы, но все разговоры ограничивались короткими приветствиями. Мало кто был достаточно смел, чтобы заговорить с ним первым и попытаться выяснить причину его нахождения здесь. Гриндевальд либо был очень хорош в дрессировке последователей, либо изначально набирал в ближайшую свиту не самых инициативных. Можно было попробовать перетянуть кого-то на свою сторону, но этот шаг был бы рискованным — почти таким же, как попытка выбраться с помощью магии, и этот план Дамблдор гордо озаглавил буквой «C», отложив в долгий ящик. Так или иначе, одна попытка наладить с ним обмен ценной информацией все же была предпринята. Выходя из кабинета Гриндевальда после очередной «разведывательной миссии», в ходе которой он узнал разве что содержание очередного отчета П. Грейвза (которые он находил на столе у Геллерта так часто, что почти начал ревновать), он столкнулся лицом к лицу с достаточно молодой и привлекательной брюнеткой. — Месье Дамблдор, — брюнетка с интересом посмотрела на него. Кажется, она не ожидала встретить его буквально в дверях кабинета Гриндевальда. Хорошо хоть дверь он уже успел за собой закрыть. Альбус понял, что потянулся к полам пиджака, чтобы оправить их, слишком поздно, чтобы остановиться. Аколитка была ему знакома, ее лицо уже в начале века мелькало в газетах рядом с лицом Гриндевальда. — Мадмуазель Розье, — в тон ей ответил он. От идеи требовать, чтобы к нему обращались «профессор» он отказался, решив, что неопределенность может сыграть ему на руку. Поэтому для аколитов он был «мистером Дамблдором», «сэром», «месье» и кем угодно еще. Кажется, однажды его даже назвали «tovarishch». — Чудесная погода здесь, в Альпах, не так ли? — Розье откровенно фальшиво улыбнулась. — Не то, что в Британии. Я слышала, там круглый год дождливо и холодно. — У людей есть привычка преувеличивать, — отрезал Альбус. Он чувствовал одиночество в определенной мере, но не настолько же, чтобы опускаться до разговоров о погоде. — В любом случае, скоро у меня будет возможность убедиться в этом, — Розье слегка пожала плечами и посмотрела на Альбуса снова. Что-то в этом взгляде заставило Дамблдора думать, что от попытки прочесть его с помощью легилименции ее останавливали только опасения, что Гриндевальд это не одобрит. Или посредственные умения в данной области. Самому Альбусу не нужна была легилименция, чтобы угадать причины интереса Розье. Гриндевальд упоминал, что не назвал ни одной причины пребывания Дамблдора в Нурменгарде. Его последователи не посмели допытываться, но это не умерило их интереса. Розье была, если верить прессе, довольно близка к Геллерту (некоторые репортеры даже приписывали им любовную связь). Гриндевальд не подпустил бы к себе слишком близко посредственную личность; должно быть, Розье довольно умна. И это — совсем не разговор о погоде. — Надеюсь, побывав там, вы измените свое мнение, — ответил он, поддерживая тон вежливой беседы. — Мы с месье Гриндевальдом как раз должны были обсудить кампанию и план проведения собраний на территории Британии. — В таком случае, не буду вас задерживать, — Альбус сделал шаг в сторону, приглашая Розье пройти к кабинету Гриндевальда. Коридор был достаточно широк, а он и раньше не перекрывал ей путь, это скорее был намек на завершение разговора. Чего бы там не ждала Розье в ответ на свое замечание, он не будет отвечать ей тем же и рассказывать, чем он занимался с «месье Гриндевальдом». И, прежде чем она успела задать очередной вопрос, он вежливо, но настойчиво добавил: — До встречи. — До встречи, — ответила Розье, проходя мимо него. Ее изучающий взгляд выразительно прошелся по Альбусу, на этот раз задержавшись на его груди, как будто бы там было что-то интересное. Как только дверь кабинета Гриндевальда закрылась за Розье, он опустил глаза и досадливо скрипнул зубами. Жилет, Мордред его дери! Верхняя пуговица была незастегнута, зато в ее петлицу была вставлена вторая. Ох, как все это было неуместно. Что Розье о нем подумает? Конечно же, было важно не то, примет она его за неряху или догадается о характере его с Геллертом отношений, а то, какие выводы она сделает после. Розье проверяла, знает ли он про кампанию Гриндевальда в Британии… что ж, она допустила ошибку. Альбус был уверен в том, что не дал ей понять, как его взволновала эта информация, а значит, она все еще не могла сказать наверняка, был ли Альбус посвящен в планы Гриневальда до их разговора.

***

Они почти не говорили, и это было странно. Бытовую болтовню о составе ужина, интерьере или обмен комплиментами (хотя они все-таки в основном исходили от Геллерта) Альбус за разговоры не считал. Чем бы там Гриндевальд не руководствовался, но он не обсуждал с Дамблдором новости, даже если те не касались напрямую Большего Блага. Чтобы хоть чем-то занять время, Альбус начал рассказывать ему о прочитанных книгах и мыслях, которые у него возникли по поводу изложенного материала. Наверное, он никогда и не расскажет, в чем дело, думал Дамблдор. И не стоило волноваться, задаваться вопросами. Позволить себе упасть в иллюзию вернувшейся юности, но не потерять ясность ума — вот была его цель. Нужно только дождаться подходящего момента для побега, или найти-таки лазейку в защитных чарах. И именно тогда, когда Альбус смирился с тем, что не поймет метаний Геллерта, тайна раскрылась. Ничто не предвещало ссоры, Дамблдор полусидел на кровати, облокотившись спиной о стену, к которой примыкало ее изголовье и вытянув перед собой ноги. Геллерт лежал рядом, поперек кровати, устроив голову на альбусовых коленях и прикрыв глаза. Сейчас как-то особенно обращали на себя внимание следы, которые многолетняя работа на революцию оставила на Гриндевальде: бесцветные волосы, уже проявляющиеся морщины, вечно напряженное выражение лица… Альбус рассеянно рассуждал о Гэмпе и его теориях, стараясь удержаться от того, чтобы начать перебирать пальцами волосы Геллерта. — …Гэмп утверждал наличие некоей энтелехии, которую, якобы, невозможно создать с помощью магии. Но можно обнаружить. Почти все его работы зиждятся на попытках доказать уже выведенные законы трансфигурации. Однако мне почему-то кажется, что если бы он смог завершить свои исследования, он скорее опроверг бы сам себя. — Хочешь сказать, что магия безгранична? — Геллерт заинтересованно поднял на него взгляд. В его голосе читалось сомнение. — Хочу сказать, что структура мира — вещь очень сложная. Не существует простых решений и интуитивно понятных критериев, отличающих одно от другого. Геллерт вдруг сердито дернулся и поднялся на локтях, поднимаясь с кровати. — Раньше ты так не считал. — Не считал, но, думаю, догадывался. Все мы хотим, чтобы жизнь была простой, но из раза в раз видим обратное. Дамблдор согнул слегка затекшие ноги, не выдавая своим видом, как ему было обидно, что Геллерт собирается уходить. Лежал бы себе и дальше, очень удобно. Параллель между трансфигурационными теориями Гэмпа и политикой Гриндевальда он провел на несколько секунд позже самого Геллерта. И не смог сдержать улыбки — как и в юности, все разговоры вели их к одной теме. Альбус знал лишь один способ уйти от нее, и уже собирался им воспользоваться, протянув ладонь к напряженному бедру Геллерта, когда тот вдруг прошипел, пригвоздив его к кровати одной только фразой: — Хоть одно твое слово в мою поддержку было правдой? Альбус ошарашенно посмотрел на него. Откуда это взялось? Неужели он дал Гриндевальду повод сомневаться? Нет, даже так: неужели Гриндевальду не было все равно на идейную ориентацию Альбуса? — Все они, — спокойно ответил он. Увы, это была правда. Правда, в которой он мог признаться только одному человеку — никто больше в целом мире его бы не понял. — Альбус, мне было шестнадцать, конечно же, я в чем-то был слишком критичен. И ты часто оказывался прав, когда между нами начинались споры. Но всегда уступал. — Ты же чертовски убедителен, забыл? — Да, и это надо повторять почаще, чтобы весь мир поверил, что это я тебя тогда обманывал. Но все было как раз наоборот, не так ли, Альбус? Ты просто делал вид, что разделяешь мои взгляды, даже если я иногда говорил полнейшие глупости. — Геллерт вдруг резко вытянул руку и схватился пальцами за подбородок Дамблдора. Это было так неожиданно, что тот вздрогнул. — Соглашался со мной, чтобы свести дискуссию к чему-то более интересному для тебя, — он потянулся для поцелуя, но Альбус впервые не ответил. — Ты все не так понял, Геллерт, послушай… — он отстранился и Гриндевальд легко позволил ему это, впрочем, не убирая руки. — Молчи, — Альбус почувствовал край палочки, упирающийся ему в шею. — Как я сказал уже, мне не нужны лживые уверения в лояльности. Ты и без них достаточно умен, силен и… и красив, — Геллерт не отвел взгляда, но что-то в его глазах в этот момент выдавало, что он едва удержался от этого. — Я не убью тебя независимо от того, клялся я тебе в этом или нет. И от того, поддерживаешь ли ты меня, тоже. Я уже понял, что ты использовал меня тем летом, и мне понадобилось много времени, чтобы признать, что такие условия меня устраивают. Я хочу быть с тобой, Альбус, и я не прошу чего-то большего. Впрочем, я и этого от тебя не требую, я с тобой только потому, что ты сам на это согласился. И если ты передумаешь… Вот как, значит. Дамблдор удивленно моргнул, и, наконец, процедил, перебивая: — Уходи. Они стояли настолько близко, что Альбус заметил то, как Геллерт сглотнул и сдвинул брови — не то рассержено, не то обиженно. Дамблор так и не понял, что именно Гриндевальд испытал, услышав эту фразу. Но тот стремительно отдернул пальцы и развернулся, покидая комнату. Что ж, по крайней мере, он все еще пытается придать их отношениям оттенок нормальности, и не собирается ничего делать против воли Альбуса. «Позволить себе упасть в иллюзию вернувшейся юности»? Дамблдор издал нервный смешок и дернул плечами — жест, который он не позволил бы себе при свидетелях. Как же. Гриндевальд, как обычно, хочет чего-то невозможного и совершенно не волнуется о том, чем ради этого невозможного придется жертвовать. Надо не наслаждаться жизнью в золотой клетке, а искать пути отступления. Все предыдущие попытки его ни к чему не привели… Альбус задержался взглядом на двери, приходя к неожиданному для себя выводу. Такая простая мысль, которая все же не пришла ему в голову раньше. Он все искал способы обойти заклинание, найти упущенную возможность, лазейку, слабость; тогда как существовал куда менее замысловатый способ избавиться от ограничений — убедить Геллерта в том, что их можно и нужно снять.