Pulling Under

If I could hold back the rain would you numb the pain? If I could help you forget would you take my regrets? Если бы я мог остановить дождь, спасло бы это тебя от боли? Если бы я помог тебе забыть обо всем, принял бы ты мои сожаления?

Из воспоминания его вытолкнуло — как ударом под дых. Он стоял, придерживая ладонями края омута, и бездумно смотрел в переливы памяти внутри, как будто бы не осознавая, что вот он вернулся в сумрак кабинета Гриндевальда. Если Геллерт не убивал Ариану и не видел, кто это сделал, то почему он сбежал? Не мог же он просто утомиться обществом Дамблдора и уйти из нежелания терпеть похороны! У них двоих все было так хорошо… Они вместе были увлечены идеями Общего Блага, Альбус был готов пойти на что угодно ради Гриндевальда, и в упор не хотел замечать, что им манипулируют. И смерть Арианы действительно развязывала Альбусу руки, он и не подумал бы обвинять Геллерта тогда. Все, что ему было нужно — немного времени, чтобы поскорбеть о ней и окончательно рассориться с Аберфортом. Заставив себя оторвать руки от Омута, Дамблдор отошел и развернул рабочее кресло Гриндевальда, садясь в него. В кабинете было еще два менее удобных, но все еще хороших стула, но кресло стояло ближе, а Альбус даже не задумался о том, что, возможно, слишком по-хозяйски ведет себя в чужом кабинете. Последняя возможность узнать правду была утеряна. Воспоминание не было фальшивкой — Гриндевальд прав, не существует такой магии, которая меняла бы воспоминания совершенно незаметно для стороннего наблюдателя. Для Альбуса — уж точно. Последняя возможность… Дамблдор полагал, что все для него необратимо изменится, когда он узнает ответ (или же узнает о невозможности его получить), но этого не случилось, и от того лишь усилилось ощущение, что ответ, который вчера ему дал Гриндевальд — правильный. Но он не правильный — только убедительный. Так же, как и сам Гриндевальд. И Дамблдор не может позволить себе попасться на этот крючок. Не снова. Он почти не услышал хлопка двери позади себя. Очнулся и поднял глаза на вошедшего только когда услышал шаги по направлению к себе. Гриндевальд. Ну, конечно же, кто еще это мог быть? Одетый с иголочки, самоуверенный и целеустремленный, и обязательно с какими-то бумагами в руках (он и в девяносто девятом частенько таскал их с собой). Такой близкий и такой чужой. Видеть его сейчас совсем не хотелось. — Альбус! Что случилось? — голос Гриндевальда прозвучал удивленно и отчасти обеспокоено. Впрочем, это было холодное беспокойство, а не настоящее переживание. Что-то пошло не по плану и он пытался понять, почему. Постаравшись собраться, Дамблдор решил замаскировать тревогу злостью, — злость в свою сторону Гриндевальд заслужил. Альбус даже не дернулся, продолжая сидеть в кресле, и резко отчеканил: — Решил посидеть в твоем кабинете. Почувствовать, какого это: быть революционером и террористом, попирающим вековые законы. — Жалеешь об упущенных возможностях? — съязвил Геллерт в ответ. Альбус обвел кабинет глазами и изобразил задумчивость. — Слишком мрачно на мой вкус. — Ну да. Я видел, как ты одеваешься последнее время. Хотя этот костюм тебе идет, — Геллерт окинул взглядом костюм на Альбусе, который был подобран им. Появившаяся в его глазах снисходительная насмешка раздражала Дамблдора. У них, в конце концов, были не те отношения, чтобы так запросто обмениваться колкостями! — Мой гардероб это мое дело, тебе не кажется? — Он скрестил на груди руки. — Просто дружеское замечание. — А мы что — друзья? Альбус сердито посмотрел на него. Гриндевальд оставил вопрос без ответа. Он просто сложил бумаги, которые держал в руках, в один из ящиков стола. Для этого пришлось слегка подвинуть кресло, в котором сидел Дамблдор, и Гриндевальд сделал это даже не доставая палочку и не выражая недовольства. — И как? — лаконично поинтересовался он, скосив глаза на Омут Памяти. — Я верю, — Альбус сглотнул. — Верю, что ты не знаешь. — И все? Дамблдор поднял на него взгляд, но выражение лица Гриндевальда, как и его голос, оставалось нечитаемым. Альбус не знал, что именно тот ожидал услышать в ответ на этот вопрос, но у него все же было, что добавить. — То, что ты сказал вчера. Про то, что не имеет значения, чье было заклинание. Геллерт перевел взгляд с Омута на него, — Альбусу жест показался в чем-то торопливым, — и выжидательно посмотрел. Не хотелось просить о таком, особенно не хотелось просить о таком Гриндевальда, но… Альбус был готов на многое, чтобы события тех лет перестали терзать его. Слишком часто и много он думал об этом. — Повтори это. — Альбус… — осторожно начал Гриндевальд. — Пожалуйста. — Нет, — голос Геллерта звучал ровно, и при этом — жестко. Впрочем, Альбус не удивился бы, услышь он там кроме прочего еще и нежность. В Гриндевальде всегда очень органично сочетались крайности. Дамблдор нашел в себе силы вопросительно посмотреть на него. Почему «нет»? Он же практически сдался, это должно было быть приятно Гриндевальду, даже если не являлось его основной целью. Геллерт подошел к нему ближе и опустился на корточки, взяв его руки в свои ладони. — Так нельзя. Нельзя заучить наизусть какие-то истины и жить так. Надо осознавать и понимать, — взгляд Гриндевальда показался ему грустным. — Только так можно добиться справедливости. — И многие из твоих последователей «понимают и осознают»? — Я стараюсь, чтобы это делал каждый, — Гриндевальд слегка погладил тыльную сторону руки Дамблдора, поднимаясь к запястью. Напряжение начало сходить. От одних только его прикосновений Альбусу вдруг стало легче, захотелось податься навстречу, ответить как-то, но он сдержался. — Прости, я не дам тебе прийти к этому решению так. Ты должен забыть идею о своей виновности, потому что это неверно и глупо, и ты сам это понимаешь, а не потому что кто-то тебе так сказал. — Я ничего тебе не должен. — Не мне, Альбус, — Гриндевальд тоскливо улыбнулся, не прекращая гладить его запястье. — Себе. Он поднял правую руку и провел кончиками пальцев вдоль левой скулы Альбуса. Тот, прикрыв на мгновение глаза, расслабленно вздохнул. Что бы между ними ни произошло, прикосновения Геллерта не могли перестать ему нравиться. — Ты встревожен. Не спросил, а заявил. Чем Альбус выдал себя? Слишком напряженная поза, слишком короткие фразы, частое дыхание, возможно… Впрочем, само то, что он так и не встал из кресла, свидетельствовало о некотором дискомфорте. Ладонь Гриндевальда легла на его колено, и скользнула к внутренней стороне бедра. Альбус напрягся. Если до этого поведение Геллерта было вполне для него типично, и умеренно приятно для Альбуса, то сейчас он явно переходил черту. — Что ты делаешь? — Тебе не нравится? — усмехнулся Гриндевальд, не останавливаясь. — Геллерт это… — Альбус отодвинул кресло назад и встал. — Это неуместно. Гриндевальд, с какой-то чуть ли не кошачьей грацией поднялся на ноги и оправил лацканы пальто. — Как скажешь, — он усмехнулся. — Я вижу, ты отошел. Какое-то время они стояли слишком близко друг к другу: Альбус оказался почти заперт между креслом, столом, стеной и Геллертом. Затем тот нарочито медленно отошел назад, выпуская Дамблдора. Альбус точно так же медленно вышел и направился к двери. Он уже раздумывал над тем, как будет уместнее попрощаться, когда Гриндевальд окликнул его. — Если передумаешь, ты знаешь, где меня найти. — Передумаю насчет? — Насчет неуместности моих действий. Я понимаю, тебе сложно посмотреть на вещи непредвзято… — Я не говорил, что это неуместно в целом. Просто, — он обвел глазами кабинет, демонстративно задержавшись на Омуте, — не здесь же. Геллерт растерянно моргнул. — То есть? — Я не против. Гриндевальд выглядел удивленным таким ответом настолько, насколько вообще мог себе это позволить. Несмотря на полученное разрешение, он не начал действовать и, догадался Альбус, даже не поверил в искренность Дамблдора. — Неужели? Думаешь, если не так, то я возьму тебя силой? — Ты обижаешь меня подобными предположениями. Не полагаешь же ты всерьез, что я настолько боюсь боли? Я бы выдержал любые пытки, если бы в этом был смысл. — Смысл? — переспросил Гриндевальд, хотя, без сомнения, расслышал он все правильно. Альбус не мог не испытать легкого торжества: ненамеренно он нарушил ожидания Геллерта на свой счет. — Мое влечение, как оказалось, взаимно, в твоем замке невыносимо скучно, как сбежать, я пока что не придумал. Вряд ли мой отказ или согласие сильно повлияют на политическую ситуацию в стране, так зачем отказывать себе в удовольствии? Назло тебе? Учитывая масштаб нашего противостояния, это было бы как-то мелко. — Твои друзья тебя осудили бы, если бы знали, — аргументировал Гриндевальд. — Те из них, кто ставят догмы морали и изжившие себя законы выше что личных, что общих интересов. — Ну, их здесь нет, — Дамблдор пожал плечами. В его голосе появилась еле слышная веселость. — А сам я не из таких и осуждать себя не буду. — Приму это во внимание. Что ты думаешь о том, чтобы сегодня вечером я заглянул к тебе? — Поговорить? — Нам не о чем говорить, Альбус, — Гриндевальд испытующе на него посмотрел. — Так мне стоит тратить время или ты снова захлопнешь передо мной дверь? — Ты всегда можешь сам открыть ее. — Вопрос в том, хочешь ли ты, чтобы я это делал. — Если для тебя так важны мои желания, тебе придется со мной разговаривать. Гриндельвальд ничего не ответил, но бросил в сторону Дамблдора странный взгляд, значения которого Альбус не понял. Кажется, в последней фразе Геллерт увидел что-то большее, чем изначально вложенный посыл. Он погрузился в отчет П. Грейвса, игнорируя наличие в комнате другого человека, и Альбус решил нарушить тишину, переведя тему. — Кстати, что ты сказал своим приспешникам обо мне? — Только то, что ты теперь здесь живешь. — И что, им этого хватило? — Если я умолчал о чем-то, у меня были причины, и они это знают, — с нотками хвастовства ответил Гриндевальд. — Я подумал, что ты сам можешь создать себе нужную репутацию. Вопрос о том, нужную кому именно репутацию Альбус будет создавать, остался невысказанным. — Я бы предпочел сохранить за собой обращение «профессор», все же пока что меня из Хогвартса не увольняли. — Скажи им об этом сам, Альбус. — На этот раз Гриндевальд даже не оторвал взгляда от отчета. — До вечера. — До вечера, — эхом отозвался Альбус, разворачиваясь и выходя из кабинета. Мандраж, охвативший его после очередного повторения в памяти того самого дня, еще не прошел. Он стал менее заметен, в чем-то благодаря Геллерту с его неожиданными интересами, но никуда не исчез. До своей комнаты Дамблдор дошел, сам того не заметив. Он не смог бы ответить, встретил ли в этот раз кого-то из аколитов в коридоре. Закрыв за собой дверь, он оперся об нее спиной и закрыл глаза, даже не доходя до кровати. Этот день был важен. Этот день перевернул всю его жизнь. Первые годы он едва ли мог что-то сделать. Желанная свобода не могла принести ему нужного успокоения — хоть она, безусловно, облегчала страдания. Ариана. Ариана… Он ведь едва ли был с ней близко знаком… А сама она едва ли была полноценной личностью: девочке было всего четырнадцать, к тому же, ее разум был значительно поврежден. Геллерт же, хоть и был всего на два года старше Арианы, личностью определенно был. Так о ком он скорбил все эти годы?.. Соскользнув по двери спиной, Альбус сел на пол и запустил в волосы руки. Если бы он только мог прекратить думать! Вспоминать всегда было тяжело. И он, если быть полностью откровенным, не хотел знать, почему это настолько больно.