Pulling Under

It's ok for you to hate me for all the things I've done I've made a few mistakes but I'm not the only one Я пойму, если ты меня возненавидишь: я сделал достаточно, чтобы это заслужить. Но все же я не единственный, кто ошибался.

Альбус понял, что все не так еще до того, как окончательно проснулся. До того, как вспомнил, что случилось. Понял — и сразу же бессильно сжал зубы и зажмурил глаза, будто бы это могло помочь ему заснуть обратно. Но пелена сна спала безвозвратно — сказалась еще давно приобретенная привычка спать не более пяти часов в сутки. Все было не так хотя бы потому, что он лежал на кровати, непривычно мягкой и широкой. В Хогвартсе у Альбуса была кровать, но жестче и уже; да и к тому же, он часто позволял себе засыпать за рабочим столом или не расстелив кровать, все-таки, он был достаточно хорош в магии, чтобы не страдать от последствий такого образа жизни. Мягкая удобная кровать могла понадобиться ему только если бы он захотел расслабиться и отдохнуть — а расслабляться Альбус не хотел. Пусть о нем и говорили, что он отсиживается в тылу, как трус, но о войне Гриндевальда с миром он думал каждый день, и каждый день вел изнурительное сражение со своей совестью. Победили в итоге совесть и чувство долга. Он не смог остаться в стороне, когда почти все его знакомые и коллеги считали, что он должен принять участие в войне. Сначала Альбус проиграл самому себе, а затем… затем он проиграл и Геллерту. «Гриндевальду», — мысленно поправил он себя, прекрасно понимая, что имя — лишь малая формальность. Но так или иначе, раз уж он проиграл Гриндевальду, теперь многое изменится. Вряд ли у Министерства было еще какое-нибудь «секретное оружие», у них и тактики-то никакой не было практически. Альбус решил оценить обстановку и со вздохом открыл глаза. Итак, он находился в просторном помещении, обставленном в эклектическом стиле, преимущественно в сочетании темных оттенков красного с белым, хотя дерево, выбранное для мебели, было темным. Дуб, наверное. И где он может быть? Он не помнил среди своих близких друзей кого-то, кто мог бы обладать подобными апартаментами. Однозначно не чемодан Ньюта и не квартира Минервы… Может, он у Николаса Фламеля? Финеаса Блэка? Альбус нахмурился. С ним он последний раз говорил семь лет назад, в день смещения Блэка с должности директора. Ладно, можно начать и с вопросов попроще. Франция, Штаты или Острова?.. Альбус приподнялся на локтях и осмотрел комнату еще раз. За окном виднелись вершины гор — довольно необычный выбор для чар. Зачем вообще накладывать чары на окно — он что, в Министерстве? На секунду задумавшись над этим предположением, Альбус решил, что это наименее правдоподобный вариант. Даже в чемодане Ньюта с большей вероятностью можно было бы отыскать комнату наподобие этой. Выбравшись из постели, Альбус огляделся в поисках своей палочки. Сердце пропустило удар — ее не было. Стараясь успокоить себя мыслями о том, что ее наверняка забрали в место понадежнее тумбочки рядом с уставшим и изнуренным боем Дамблдором, он оделся в костюм, висевший тут же рядом, вручную, по-магловски. Ну, почти — шейный платок, запонки и пуговицы на рубашке пришли в порядок сами собой. Еще одна старая привычка, для которой ему не то, что палочки, даже малейшего напряжения мысли не требовалось. Альбус уже давно не нуждался в зеркале (с определенных пор он вообще недолюбливал зеркала), чтобы оценить свой внешний вид, но на этот раз костюм вызвал у него легкую ностальгическую улыбку и желание посмотреть на себя со стороны. Кто бы не подбирал ему наряд, это явно его старый знакомый, раз вспомнил о его ранних предпочтениях. Рубашки с епископскими рукавами он не носил с тех пор, как начал преподавать, хотя после окончания Хогвартса других и не носил, наслаждаясь долгожданным отсутствием регламентированной формы. Улыбка тут же поблекла, как только он вспомнил, с чем еще, кроме шикарных рубашек, было связано окончание школы. Смерть матери. Годрикова Впадина, казавшаяся ему тогда тюрьмой. Геллерт. Смерть Арианы. Похороны. Ссора с Аберфортом. Альбус оторвал взгляд от собственных рук и направился в сторону двери, намереваясь выйти и найти хозяина дома, кем бы он ни был, чтобы отблагодарить его или ее за то, что Дамблдора не бросили умирать прямо на поле боя. Хотя разве он был достоин другого отношения, после того, как проиграл? Он остановился, так и не дойдя до двери, пораженный неожиданной догадкой. Он развернулся и быстрым шагом подошел к окну. Горы. Могут ли это быть Альпы? О, Мерлин, будто бы Альбус знал наизусть, как выглядят проклятые Альпы! Он потянулся к ручке, но та, как назло, не поддалась. Это могло значить, что окно — иллюзия, или же что на нее предусмотрительно были наложены запирающие чары. Сам не зная, зачем, Дамблдор еще раз безуспешно дернул ручку. В ответ на это из-за спины донесся тихий смешок. Кажется, он так увлекся окном, что не заметил хлопка двери. — Тебе душно, Альбус? — от такого знакомого и совершенно спокойного голоса по спине прошлась дрожь. — Или решил, что смерть тебе милей, чем я? А ведь когда-то мы думали, что из нас троих выйдет неплохая компания. Помнишь? Альбус молча развернулся и выжидающе посмотрел на бывшего друга. — Ты такой бледный, — но в голосе Гриндевальда не прозвучало ни капли заботы. — Горный воздух пойдет тебе на пользу. Добро пожаловать в Нурменгард. Последовавшая за этими словами пауза длилась долго — уж точно больше минуты, но Альбус не считал. Он пытался прийти в себя, понять, что ему может сказать теперь Гриндевальд и что ему стоит отвечать. Но, кажется, он впервые за всю историю их знакомства не понимал Геллерта — не просто старался сделать вид, что не согласен с его доводами и не видит справедливости его суждений, а действительно не понимал. Наконец, Дамблдор решил нарушить тишину. Отведя взгляд от окна, он заметил, что Гриндевальд разглядывал его, и, кажется, не отводил глаз все то время, пока Альбус обдумывал реплику. — Чем я обязан гостеприимству? — Он сам удивился, насколько холодно прозвучал его голос. — Ты Альбус Дамблдор, — коротко ответил Гриндевальд. — Одно это достаточная причина, чтобы делать тебе поблажки и спускать с рук почти что угодно. Даже Министерства других стран с этим считаются. Я тоже. Альбус вздохнул. Насмешка над его «дезертирством» или попытка отвлечь лестью? Неважно. — Я тебе не верю. — Очень зря. Я ведь всегда восхищался тобой. Я был в каком-то смысле влюблен, — на последней фразе голос Геллерта стал вдруг немного мягче. — Многое изменилось, но не это. Дамблдор сглотнул. Влюблен. Геллерт умел подбирать слова так, чтобы задеть за живое. — Просто скажи мне, что ты хочешь от меня, — он сложил руки на груди и поднял взгляд на Гриндевальда. — Были ведь у тебя цели, чтобы оставить меня в живых. У каждого твоего поступка есть какая-нибудь цель, и обязательно «великая». Уверен, тебе не терпится озвучить, в чем она заключается на этот раз. — Альбус, прошу тебя, избавь меня от нравоучений и анализа моих поступков, — Гриндевальд поморщился, но голос его остался спокойным. — Я никогда не буду тем, кем ты хочешь меня видеть. Но тебе повезло, что сам я от тебя подобного не жду. Мне достаточно того, что ты — это ты. И я хочу тебя видеть рядом с собой. — В рядах своей армии? — переспросил Дамблдор. Кажется, причины поведения Геллерта начали проясняться. — Ни в коем случае. Альбус удивленно приподнял брови. — То есть ты не хочешь вернуть мою лояльность? — Было бы глупо пытаться вернуть то, чем я никогда не обладал. Я хочу, чтобы ты остался здесь. У тебя будет все, что нужно для комфортной жизни. Газеты, книги, еда, комната, одежда, моя компания. Если захочешь заменить что-нибудь, просто скажи. Значит, его будут тут держать в качестве ценного трофея? Зачем это Геллерту? Он ведь, кажется, не любил вещи, не приносящие ему практической пользы. Хотя, может, у Гриндевальда все же были какие-то планы на Альбуса, о которых он умолчал. Дамблдор пропустил возможность колкости в сторону замены компании Геллерта на чью-нибудь еще. Не было сомнений, что такая странная формулировка — не случайность, а намек или проверка. Вместо того, чтобы реагировать на очевидную манипуляцию, Альбус сделал выбор в пользу, казалось бы, риторического вопроса: — Что насчет моей палочки? — Для бытовой магии ты в ней не нуждаешься, — холодно отрезал Геллерт. — Пойми меня, я не хочу, чтобы между нами были барьеры, которые мешали бы нам. Если у тебя будет палочка, разве можно будет забыть о войне? — Если ты так хочешь о ней забыть, в твоих силах прекратить ее. — Все, что я делаю, я делаю для того, чтобы предотвратить более страшную войну. Повторю еще раз: в критике или поддержке своих методов с твоей стороны я не нуждаюсь, — когда Гриндевальд закончил, снова на время воцарилась тишина. Нарушил ее он же. — Если у тебя нет больше вопросов, я тебя пока оставлю. Понимаю, тебе надо время, чтобы решить, что ты думаешь о сложившейся ситуации. Альбус недовольно поморщился. Конечно же, его дальнейшие действия в данном случае были очевидны, но озвучивать их было вовсе не обязательно. Геллерт уже выходил из комнаты, когда его остановила реплика Альбуса. — Ты знаешь, что я хочу спросить. Гриндевальд даже не обернулся. Просто замер, все еще стоя в дверном проеме. Потом все же повернулся и посмотрел на Альбуса едва ли не виновато — если бы он только был способен испытывать подобные эмоции. — Ты имеешь в виду… — Кто это был? Кто выпустил в Ариану заклятье? Гриндевальд побледнел сверх обычного. Виноватый взгляд сменился чуть ли не на гневный. — Об этом ты хочешь спросить? — Я слишком много лет жил в неведении. И, если ты видел это, то… просто скажи мне, кто убил Ариану? — Альбус, ты ведь не серьезно? — Это моя сестра, — процедил он почти злобно. В конце концов, он имел право хотеть узнать. — Твоя сестра, — Геллерт сделал акцент на этих словах, — умерла не по чьему-то злому умыслу. Кто-то из вас с Аберфортом намеревался убить ее тогда? Или, ты думаешь, это зачем-то понадобилось мне? — Но она мешала тебе, не так ли? — спросил Альбус вместо ответа на вопрос. Мог ли Гриндевальд хотеть смерти Арианы? Мог. А мог ли он попытаться ее убить?.. — Я не хотел ее смерти! — рука Геллерта картинно взметнулась вверх. Выглядело это красиво, и с Альбуса сталось бы залюбоваться, но ситуация к этому не располагала. Гриндевальд дирижировал собственной речью, а значит, наверняка знал, что говорит и какой производит эффект. — Попросту потому, что это ничего не решило бы! Да, пусть я был раздосадован тем, что случилось с ней в детстве, но ее смерть никак не помогла бы нашим идеям, а значит, мне не было нужды… — О, как мило, Геллерт, — перебил его Альбус. — Ты не хотел смерти Арианы, потому что это приумножило бы твои проблемы. — Я сказал совсем не это. — Видимо, я неверно услышал, — Альбус озлобленно огрызнулся. Он прекрасно понимал, что именно Гриндевальд имел в виду в данный момент, но возможность заставить Геллерта оправдываться приносила Дамблдору особое удовольствие. Настолько, насколько его вообще можно было испытывать в том положении, в котором он оказался. Какое-то время Гриндевальд молчал. Затем снова начал говорить, на этот раз безупречно спокойным и вкрадчивым голосом: — Ариана заслуживала того, чтобы жить. Жить здоровым человеком в обществе, где ей не пришлось бы скрываться. И, раз я был не в силах повлиять на первое, я был бы рад подарить ей второе. И не только ей. Я был готов ждать, пока Аберфорт закончит Хогвартс, чтобы ты мог присоединиться ко мне. До тех пор, пока… — Пока ты не сбежал, — закончил за него Альбус. — Да. И я думал, ты спросишь об этом. — Ты и на первый мой вопрос не ответил. Гриндевальд измученно вздохнул. — А что изменит ответ? Ни один из нас не намеревался ее убивать, значит, ни один не убийца в полном смысле этого слова. Но каждый из нас тогда забыл про ее присутствие, и это была… роковая ошибка. Ее совершил каждый. А то, чье именно заклинание стало решающим — это лотерея, дело случая. Хочешь назвать кого-нибудь из нас убийцей — брось кости, и в твоем обвинении будет столько же смысла. — Так ты знаешь или нет? — упрямо повторил Альбус. В тот день он забылся и не учел всех рисков… Значит ли это, что он виноват, даже если не задел Ариану, просто потому, что мог бы задеть? — Что за детское упорство, Альбус? — Гриндевальд скривился. — Я ведь знаю, что ты понимаешь меня. Или искать виновного в смерти Арианы уже стало привычкой? — Ты знаешь, — процедил Альбус, утверждая. Не потому, что действительно так думал. Возможно, он хотел убедиться, что Геллерт тоже не заметил, чье это было заклинание, как он и Аберфорт. Просто услышать «нет». И Гриндевальд это понял. Он криво усмехнулся, с вызовом глядя на Альбуса. — Что, если я отвечу «да»? Что, если я скажу, что это был ты? Что, что это изменит? Альбус сжал руки в кулаки — то ли из-за накатившей агрессии, то ли из страха, что Гриндевальд заметит, как они трясутся. — Это изменит все, — тихо произнес он. Это была ложь. Он просто не хотел соглашаться. — Альбус, я… Дамблдор вскочил и за минуту пересек комнату, оказавшись прямо напротив Геллерта. Тот интуитивно сделал шаг назад, и оказался в коридоре. — Еще встретимся, я полагаю. Альбус захлопнул дверь. Удовлетворение от этого длилось ровно столько же, сколько и хлопок. Вместе с воцарившейся после него тишиной пришло осознание, что Гриндевальд никуда не делся, и вот-вот заговорит снова. И войдет. И вообще будет делать что хочет, потому что Дамблдор у него в плену. Но вот прошло несколько мгновений, а Гриндевальд не стремился врываться и гневно карать его. Вместо этого с той стороны двери донесся глухой, — просто приглушенный деревом, — голос. — Это… это была провокация, Альбус. Прости. Последнее слово было едва различимо. Может, ему и вовсе послышалось? — Альбус, ты же знаешь, что я все равно могу открыть дверь. Даже если ты наложил какие-то чары. Это мой дом — для меня здесь нет запертых дверей. Дамблдор молча посмотрел на неподвижную ручку двери, но даже не пошевелился. Он не накладывал запирающих — беспалочковые чары были настолько слабы, что едва ли остановили бы первокурсника, если тот уже успел выучить, как пользоваться Алохоморой. Конечно же, он знал, на что Геллерт способен. Учитывая, как далеко тот зашел в своей «освободительной войне», в комнату Альбуса он тем более может зайти. Странно, что этого не произошло до сих пор. — Альбус? — прозвучало как-то потеряно. Как будто Геллерт не был уверен, слушают ли его. Дамблдор отвечать не стал, продолжая стоять напротив двери и смотреть на ручку. Та не дергалась. Молчание длилось еще минуту, а затем послышались удаляющиеся шаги.