Сквозь века

      Эльза замкнулась в себе.       Она сама не понимала, как это получилось, но факт остаётся фактом.       Осознание того, что она пробыла во льдах около трёх столетий, ударило ей в голову только, когда она вошла в выделенную ей комнату и обдумала всё, что резко накрыло её голову. Горькие, обжигающие слёзы падали по щекам, а одежды сменились — лёгкое, летучее платье преобразилось в серое, неясные границы лифа и плеч стали чётче и почти душили тело, серость её одежд сковывала кожу и давила на всё сознание. Солёные капли, падая с лица, застывали в льдины на начинавшем замерзать полу, или вовсе разбивались ледяными осколками.       Девушка скатилась по закрытой двери и осела на пол, по-детски обхватив себя руками в попытках спастись от этого ночного кошмара, от наваждение и ужаса, сковавшего разум и не желающего разжимать ледяные тиски. Силы вовсе не поддавались в таком состоянии, и спустя несколько секунд вся комната покрылась льдом, что крепчал с каждой секундой, с каждой пролитой каплей горечи из небесных очей.       Анна и Кристоф, Эндрю и Энди… давным-давно мертвы.       Бывшая королева не могла ни есть, ни пить. Никому не позволяла войти в её комнату, да и если бы хотела, не смогла бы отворить двери — настолько толстым слоем льда она покрылась. С потолка смотрели, угрожающе блестя острыми концами, не приветливые ледяные сталактиты, и лёгкие снежинки припорошили худые плечи и блондинистую макушку духа. Кровать хрустела под весом тела, будто она садилась не на мягкий предмет мебели, а на сугроб — хотя, спать на ней было гораздо уютнее, чем раньше, ведь не было так жарко под ледяным одеялом и в снегу, нежели на пухе.       К ней каждый день стучался кто-то — чаще всего, естественно, Ледяной Джек, ощущая даже в гостиной чужое невольное использование сил вследствии глубокого горя. Он её понимал — понимал, как это больно, терять кого-то из близких. Таким же он был, когда потерял Песочного Человека, но вскоре он вернулся к жизни — а её семью никак не вернуть, ведь время беспощадно ко всем. И каждый день, утром и вечером, зимний дух стучал в покрывшуюся снега снаружи дверь, ведущую в комнату девушки, стараясь не наступить на образовавшийся около порога лёд, и каждый раз слышал один и тот же ответ:       — Уходите. Я хочу побыть одна.       Никакие доводы или уговоры не работали, и Эльза говорила одно и то же каждый чёртов раз, будто заведённая куколка. Она плакала, обнимая себя руками, не выходила ни на какие контакты уже с две недели, не в силах удерживать свою силу. Ведь если раньше помогала любовь, которую она ощущала к сестре и которую получала в ответ — то что поможет сейчас? Как она сможет справиться с всепоглощающим горем?       Санта говорил около порога, что все рано или поздно уходят из жизни, но от этого легче не становилось — лишь всплывал аргумент, что она должна была уйти из жизни раньше, чем её семья, ведь внутренний холод наверняка сократил её жизнь. И однажды она лишь тихо-тихо, едва слышно всхлипывая, ответила самую разумную вещь:       — Даже если я перестала стареть из-за того, что я дух — я должна была провести с родными их последние дни. Я даже… даже этого не смогла…       Зубная фея, редко появляясь в штабе, всё равно каждый раз подходила к ледяным дверям и стенам и просила открыть, пыталась поговорить — но, каждый раз получая отказ, сдалась. Песочный человек был не в силах хотя бы что-то сделать, но пытался — ощущал, когда Разенграффе засыпала, и посылал ей спокойные сны без сновидений, дабы ещё сильнее не тревожить её раненую душу.       Банни, тем временем, подходил к двери всего два-три раза, стучал, но сдавался, как только из-за холода отчаяния промерзал до самых костей. И однажды он пошёл к Джеку, что с чем-то возился, рассматривая свой посох.       — Как думаешь, можно ли её утешить?       Пепельноволосый, в свою очередь, краем глаза глянул на духа надежды и проговорил:       — Я сегодня постараюсь что-то сделать, работаю над этим. Не мешай.       — Что именно? — тут же воодушевился Кролик, глядя на то, чем занимается парень.       Он рассматривал замок, который был подозрительно похож на те самые замки, стоявшие в каждой комнате. Рассматривал, изучал, читал какие-то справочники, а рядом ещё лежали дверные петли.       — Я смотрю, смогу ли взломать замок или разморозить нужные части, чтобы он не развалился. И ещё думаю, что дверные петли тоже не помешало бы разморозить, но есть подозрения, что они придут в негодность.       — Ты хочешь вскрыть дверь?! — почти проорал тот, но его заткнули одним из концов посоха.       — Я хочу помочь Эльзе, — прозвучал ответ. — А теперь иди, скоро Рождество — лучше готовься, осталось всего ничего.       Этой ночью блондинка не спала. Она плакала, обнимала себя руками, вырывая из убитого горем сознания каждую частичку воспоминаний о прежней жизни. Лёд был настолько толстым и твёрдым, что не было видно паркета или очертаний брёвен на стенах. Силы не поддавались, было больно и тяжело, плохо настолько, что слёзы просто лились, не переставая — они стекали даже во сне, из-за чего девушка просыпалась с мокрым лицом каждое утро.       Девушка не впускала никого к себе и не выходила сама не только потому что хотела одиночества — больше по той причине, что она боялась. Боялась того, что случайно кого-то коснётся и заморозит его навеки и, не имея возможности остановить или убрать свои силы, не разморозит кого-то обратно. Пусть они и духи, но ведь она тоже — и потому не желала делать им больно, потому что они к ней так добры…       Ощутив себя так же, как ощущала себя Анна, до девушки дошло — она никому не желала такой страшной участи. Не желала, чтобы кто-то оледенел на века, стоя холодным изваянием, осознавая всё, что происходит, но не в силах ничего сделать. Быть во льдах — такое она никому не хотела, даже самым злейшим врагам прошлого.       Горькие, ледяные слезинки падали на холодный пол, застывая небольшими сталагмитами и иногда разбиваясь тысячами осколков, как и её сердечко, что было не в силах принять потерю близких.       Она осталась одна.       Убитая горем девушка не услышала за собственными рыданиями то, как петли и замок оттаивали, как и некоторый слой льда. Не услышала она и то, как дверь распахнулась и едва слышно закрылась вновь.       И только тихие, осторожные шаги Джека заставили её обернуться, стирая серым, почти бесцветным рукавом стереть влагу с глаз и прошептать:       — Уходи… оставь меня, прошу тебя…       — Эльза… — едва слышно сказал блондин, осторожно откладывая посох и невесомо садясь рядом. Он протянул было к ней руку, но девушка шарахнулась, будто от кипятка. — Не бойся. Тебе не нужно одной переносить эту боль, я хочу тебе помочь.       — Ты… — голубоглазая едва слышно шмыгнула носиком, после чего ещё немного отсела и посмотрела на свои руки, покрытые инеем. — Я не хочу тебе навредить. Я не контролирую свои силы, я могу тебя заморозить… я…       Горькие слёзы снова подступали к глазам, заставляя горло горько сжаться от боли. Громкий всхлип показал всё её состояние.       — Даже если так — я буду рад сгинуть именно от твоей руки, — едва слышно, буквально на грани звука проговорил дух веселья, что сейчас не был весёлым, как ему было положено. Он мягко сжал своими руками чужие ладони, такие маленькие и хрупкие, что легко умещались в одной его руке. Парень чувствовал холод от них, но всё равно не отстранился и прижал к себе Эльзу, а та начала реветь в чужое плечо. — Видишь? Ты меня не заморозила. Всё хорошо, меня ты можешь касаться.       Одна сильная ладонь сжимала хрупкие запястья, невесомо поглаживая их большим пальцем, тем временем как второй рукой пепельноволосый обнял девушку и прижал её ближе к себе, мягко шепча слова успокоения. Он говорил, что всё будет хорошо, что у самого бывает такое, что он не контролирует свой посох и замораживает всё и вся, что у них — одна стихия, и что они смогут справиться с этим вместе. Говорил, что обязательно поможет ей с этим, научит, покажет, расскажет — и что никогда не оставит.       — Джек… — едва слышно сказала бывшая королева, обоими руками обхватив того за талию и прижимаясь носом к уже влажной толстовке. — Мне так плохо… я осталась совсем одна, совсем одна…       — Не говори так, — мягко сказал дух, прижимая девушку уже обеими руками к себе. — Ты не одна — мы с тобой. Я, Северянин, Фея, Банни и Песочник. Мы все тебе поможем, только не отталкивай нас.       — Почему, ну почему я попала сюда? — не успокаивалась та, всхлипывая. Слёзы закончились, вытекли все, что были — и от этого стало только хуже. Не имея шанса выплеснуть боль, она просто тихонько завывала от утраты и осознания. — Почему я не осталась в своём времени? Почему я заледенела?!       Повисло молчание, нарушаемое тихими, сухими рыданиями последней. Она со всех сил прижималась к парню, подсознательно понимая, что раз она ему не навредит — значит, его можно подпустить к себе. Не слишком близко, на должное расстояние, конечно же, но сейчас ей нужна была близость хоть кого-то, кого она точно не сможет убить.       Фрост едва слышно прошептал ей на ухо:       — Значит, зачем-то так нужно. Может, ты больше нужна здесь?       — Но… — начала было она, но её прервали.       — Если для тебя было создано пророчество, что озвучил тебе Луноликий — то это не просто так. Ты нужна тут, понимаешь? Нужна нам… ты стала частью этого мира. Этого времени.       Дальше оба молчали — слова было лишними — и обдумывали эти слова. Рыдания прекратились, а после прекратился и плач — девушка с молочными волосами, ужасно спутанными и только чудом держащимися неопрятной косичкой, лишь слабо вздрагивала последними всхлипами, прежде, чем окончательно успокоиться и просто прижиматься к такому же холодном духу, как и она сама. Лёгкая улыбка тронула губы Джека, и он бережно погладил её по спине, чуть разглаживая складки начинающего белеть наряда.       Под нос он тихо полушептал-полумычал колыбельную, ощущая всем телом, как Разенграффе постепенно расслаблялась и засыпала, прижимаясь аккуратным носиком к его груди и мягкой, тёплой ткани. Грубые из-за ношения палки и ледяного ветра руки неощутимо гладили нежную спинку, а сама девушка успокаивалась, вдыхая запах мороза и немного ветра — этим пропах сам парень, всё его существо, и сейчас от этого запаха так не хотелось отстраняться…       После она задремала в теплоте его рук и тела, а спустя пару минут и окончательно уснула. Подняв её, словно бесценное сокровище, хранитель веселья положил Эльзу на кровать, предварительно убрав с неё лёд и снег, а после накрыл одеялом. Лёгкими движениями посохом он начал убирать весь лёд из комнаты, осторожно, понемногу — магия девушки была чуть сложнее и сильнее, чем у него самого, но от этого и была столь прекрасна. Будто частичка неё появлялась везде, чего она коснётся.       И, глядя на ту, которая спала сладким сном, Фрост не мог просто уйти и оставить её — сел рядом на стул и охранял теперь уже спокойный сон, думая, что сделает всё возможное для того, чтобы ворвавшаяся в его жизнь, будто ураган, девушка как можно меньше плакала.       И что обязательно заставит её улыбаться.