Избавляясь от оков

— Иди ко мне, мой хороший! — Гермиона улыбнулась и отложила на стол книгу, которая, чего греха таить, совсем не занимала ее последние два часа. Крупный рыжий полукнизл прыгнул хозяйке на колени и довольно заурчал. Гермиона гладила своего кота и задумчиво смотрела в окно. Ей нравился тот танец, что исполняли пушистые снежинки, падая на землю. Красота зимнего пейзажа захватывала дух своим ледяным великолепием. Гермиона все размышляла, что каждая снежинка неповторима, как и человеческая судьба — у каждого она своя. Декабрь выдался снежным с самого первого дня, заметая снегом все кругом и крыши домов и деревья и улицы. От холода люди прятались в теплых домах; Гермиона очень любила такую погоду: восхищалась снежным буйством, любила слушать, как на прогулке хрустит под ногами снег и даже, как вырывается облачко пара от горячего дыхания, но сегодня она предпочла сидеть у разожженного камина. Ее успокаивал треск догорающих поленьев и мерцание огня. Языки пламени будто играли в догонялки, а догоняя друг друга, на мгновение переплетались в причудливом танце, бросая желтоватые отблески и на стенки камина и на пол перед ним, застеленный ворсистым мягким ковром цвета карамели. Сидя в любимом с детства папином кресле, которое до сих пор, казалось, хранило его запах, под теплым пледом, Гермиона думала и думала, отдавая всю себя своим размышлениям. Порой таким тяжелым и мучительным, что казалось, не стоит ворошить неприглядные моменты своей жизни. Иначе они поглотят ее, теперь уже без остатка, не оставив и шанса вырваться из пучины горя и страданий. Но Гермиона мужественно старалась пропустить воспоминания через себя вновь и вновь, до тех пор, пока они не перестанут причинять ей боль. Она чувствовала, что исцеляется. Гермиона всегда очень любила жизнь с ее разнообразными красками и запахами. Она наслаждалась каждым прожитым днем, умея находить хорошее в проходящем мгновении; в каждой прочитанной строчке книг; в каждой крупице информации; в каждой эмоции, которыми делились с ней окружающие ее люди. И она была счастлива просто от того, что жива, может дышать, видеть, чувствовать. А теперь… Теперь Гермиона не узнавала себя вовсе. Будто кто-то лишил ее права радоваться жизни. И Гермиона все четче осознавала, что этот кто-то — она сама. После откровенного разговора с Гарри, она почувствовала себя намного легче. Как будто выговориться — было то, чего ей так не хватало. Будто цепи, что по ощущениям сковывали всю ее, наконец-то исчезли. И Гермиона очнулась. А очнувшись, ужаснулась, в какую яму отчаяния она себя загнала. Срочно нужно было что-то делать. Исправлять… Ей стало легче настолько, что она позволила себе вернуться в родительский дом. Смогла ходить по до боли знакомым комнатам без потока неконтролируемых слез и без ощущения тисков, что сжимали сердце от одного упоминания о родителях. Сейчас же Гермиона пришла к выводу, что родители живы, а это главное. И она училась прощать себя. Уже около двух недель Гермиона находилась в родном доме одна. Она вовремя поняла, что ей просто необходима передышка. Жизненно важно побыть одной, разобраться в своих чувствах, эмоциях, планах на жизнь. Поставить перед собой цели, в конце концов. В тот день, когда Рон внезапно появился в маггловском кафе, Гермиона не на шутку испугалась. Рон — серьезный и собранный, навевал мысли, как минимум о катастрофе. Никогда, за все время их знакомства, Гермиона не видела Рона серьезным. Каким угодно, да: веселым и беззаботным, либо угрюмым и злым. Но просто серьезным и собранным — никогда. Они вышли из кафе, и Гермиона была безмерно благодарна Гарри, за то, что он не стал вмешиваться в ее ситуацию с Роном. Главное, что не сейчас. Он лишь печально посмотрел на Рона, сдвинув брови к переносице, попрощался и ушел. Гермиона проводила взглядом удаляющуюся спину друга и, когда тот окончательно скрылся из вида развернулась к Рону. Рон, все такой же серьезный, как и несколько минут назад, взял ее за руку и глядя ей в глаза сказал: — Нам нужно серьезно поговорить, но не здесь. Пожалуйста… Гермиона очень старалась скрыть свое удивление и рвущуюся наружу тревогу под маской легкого недоумения. Лишь слегка нахмурилась, и пальцы руки, которую держал Рон в своей большой ладони, дрогнули. Гермиона вопросительно посмотрела на Рона. Конечно, она была очень обижена на него, но и сама чувствовала вину перед ним. Ей не хотелось здесь и сейчас, при посторонних, устраивать сцены. Она огляделась и с досадой отметила, что улочка, на которой находилось кафе, была заполнена спешащими куда-то людьми. Магглами или магами, сейчас не имело никакого значения. Они проходили мимо, будто не замечая стоящих супругов, но Гермионе хотелось выслушать Рона наедине. Она не стала бы ручаться, что сейчас, когда разговор с Гарри пошатнул ее эмоциональную неприступность, она не расплачется или не выйдет из себя от слов Рона. Продолжая вопросительно смотреть на Рона, пока тот молчал, видимо, в нерешительности, она невольно отметила, что слишком давно не смотрела на мужа вот так. Не заметила, когда образовалась эта едва заметная складка между бровей, когда он хмурится; забыла, как выглядит россыпь веснушек на его лице, и как рыжая челка падает на глаза, а он небрежным движением головы откидывает ее назад. Почему-то именно сейчас — в это самое мгновение, Рон показался ей чужим. Чужим и совершенно незнакомым. Начал накрапывать дождик, разгоняя и без того спешащих людей. Кто-то поспешил спрятаться в ближайших кафе, а кто-то раскрыл свой зонт и продолжил свой путь. Ни у Рона, ни у Гермионы зонта не было, а колдовать на глазах у магглов было рискованно. Рон сильнее сжал ладонь Гермионы и прошептав: «Пошли», — потянул ее за собой в безлюдный переулок. Скрывшись от чужих глаз в тупиковой улочке, они аппарировали. Гермиона открыла глаза, когда прошла едва различимая слабость — верный спутник аппарации. И с удивлением отметила, что они находятся на заднем дворе Норы. Здесь не было дождя. Несмотря на ноябрь, светило осеннее солнце, заставляя листья, которые еще остались на деревьях играть всеми цветами: от желтого до коричневого. Гермиона посмотрела на Рона, нахмурилась и возмущенно сказала: — Рон, мне нужно на работу! Почему именно Нора? — К Мордреду работу! Я хочу, чтобы остаток дня мы провели вместе. И вообще… — он замолчал, будто собираясь с мыслями. Но смотреть Гермионе в глаза не переставал ни на миг, от чего у нее возникло желание отвести свой взгляд первой. Невыносимо было смотреть в холодные, словно лед голубые глаза Рона. В памяти сразу всплывали все те моменты горечи, обид и взаимных упреков, которые отравляли им жизнь. Гермиона продолжала молчать. Она ждала, что Рон продолжит говорить. — Я… Прости меня, Гермиона. Я знаю, что ты на меня очень обижена. Я вел себя, как последний болван… Я так люблю тебя, детка, — как скороговорку выпалил Рон, и, наконец-то, отвел взгляд. — Рон… — Гермиона не знала, что ей сказать. Не знала, что и думать. Она никак не ожидала от него этих слов и поэтому была растеряна. Казалось, что можно радоваться. Муж перестал быть упертым бараном и признал свою вину, пошел на примирение первым. Это значило для нее многое. Значило, что он действительно любит ее. Только вот никакой радости от этого Гермиона не испытала. Рон, так и не выпустивший ее руку из своей, подошел ближе и обнял. Он положил голову ей на плечо, чуть сгорбившись. Гермиона молчала, а он шептал ей на ухо: — Я так люблю тебя, детка, и не хочу потерять. Гермиона гладила свободной рукой его спину и понимала, что ничего не чувствует, только… жалость? — Рон… — слова никак не хотели срываться с языка, да и Гермиона не была уверена, что именно хочет сказать. И стоит ли. Он, видимо, решил, что ее молчание — это сигнал к действию и впился в ее губы поцелуем. Грубым, требовательным и… соленым? Гермиона не сразу поняла, что плачет. Тысячи мыслей проносились в ее голове: одна хуже другой. Сколько раз, в глубине души, она надеялась, что они помирятся, что Рон, никогда не проявляющий нежность, будет говорить ей о любви и целовать так, как целуют самую желанную женщину на свете. Но теперь она поняла, что не испытывает при поцелуе ничего, кроме желания спрятаться. Закрыться в своей комнате, убежать на работу, да куда угодно… Еще это коробящее ее слух слово «Детка». Откуда он только понабрался таких словечек. Рон никогда к ней так не обращался, и это показалось ей очень странным. И горьким от того, что вся ее жизнь оказалась пустышкой. Гермиона поняла, что не знает ничего: ни своего мужа, ни, что делать дальше. Лишь одно она чувствовала наверняка: все, что происходило сейчас — неправильно. Гермиона разорвала поцелуй, положила ладони на грудь Рона и отошла на шаг назад. — Рон, мне нужно на работу… — дыхание сбивалось, и сердце готово было выпрыгнуть из груди. На мгновение ей стало страшно, что Рон разозлится, и снова наговорит кучу гадостей. Рон смотрел на нее затуманенным взглядом, задумчиво, будто раздумывая: злиться ему или быть спокойным. Слегка нахмурился. Но через мгновение улыбнулся и сказал: — Хорошо, милая. Продолжим вечером? — его губы дрогнули в саркастической усмешке, и он вопросительно приподнял бровь. Гермиона смогла лишь выдавить из себя улыбку. Она готова была уже аппарировать на работу, как Рон продолжил: — Стой! Хотел спросить, тебе не приходили странные письма? — Вся его веселость тут же улетучилась, и теперь он смотрел на Гермиону серьезно. — Письма? — переспросила она удивленно. — Что ты имеешь ввиду? — Забудь… Я просто спросил, не знаю, что на меня нашло. Слушай, может ты возьмешь отпуск и мы проведем его вместе? — Рон снова подошел к ней и обнял. — Ты же знаешь, что я не могу… — Гермиона высвободилась из его объятий и посмотрела ему в глаза. На самом деле она могла взять отпуск. Честно говоря, ей нечего было делать на работе. Но мысль — провести месяц с мужем ее откровенно не прельщала. Возможно, это вина взаимных упреков и оскорблений. Разбитую чашку не склеить. — Хорошо, поговорим вечером. Береги себя и, что бы не случилось, знай, что я люблю тебя. — Рон хмурился и, кажется, нервничал. — И я тебя… — Гермиона аппарировала, не переставая чувствовать гадкое ощущение внутри. Она солгала. Сейчас она почувствовала это особенно остро. Солгала. Рону. *** Спустя несколько дней Гермиона написала заявление на отпуск. Теперь она была свободна до января и совершенно не представляла, чем ей заниматься все это время. На работе она могла сидеть и смотреть в одну точку на стене, раздумывая над своей жизнью и лелея свои горести. Она знала, что там ее никто не потревожит. В Норе же приходилось постоянно общаться с миссис Уизли, которая щебетала без умолку, заставляя Гермиону отвечать на вопросы и вести никому не нужные разговоры. С этим Гермиона была готова справляться. Но не с Роном, который за последние дни не отходил от нее ни на минуту. Он то и дело обнимал ее, целовал, зажимая в самых неподходящих местах. Он словно превратился снова в подростка с бушующими гормонами… Гермиона поняла, что надолго ее не хватит. Да, она смирилась с плохим отношением мужа. Да, готова была терпеть. Но. Она абсолютно не была готова к тому, что Рон изменится так резко и будет проявлять свои чувства. Что-то фальшивое чувствовалось во всем этом. Она решила сбежать. Струсила. Ведь признаться, что больше не любишь, было страшно даже самой себе. Решив разобраться во всем самым знакомым и любимым для нее методом — подумать, Гермиона сбежала. Взяла на работе отпуск, а дома сказала, что едет в длительную командировку в Африку, и ничего не может с этим поделать. Единственным местом, где она могла спрятаться — был дом родителей. Оставалось переступить через себя и попытаться справиться с бушующими внутри нее эмоциями. Но, перед тем, как поехать туда, где провела свое детство, Гермиона отправилась на Гриммо к Гарри. Она очень хотела поговорить с ним. С того самого дня, как они сидели в маггловском кафе, Гермиону не покидало ощущение недосказанности. Она чувствовала, что просто обязана выслушать друга.