Sпиd

Егор не подходил к ребятам на первой репетиции. Смотрел на них исподлобья, чуть нахмурившись, осторожно. То ли боялся их самих, то ли думал, как не напугать их своим присутствием. В начале репетиции он бесшумно приоткрыл дверь зала. В помещении было слишком тепло, почти жарко. Пришлось снять пиджак вместе с шляпой, с заявкой на вальяжность, однако в итоге всё равно скромно и скованно, откинуть их к зеркальной стене, а самому задумчиво сесть где-то в углу, справа от двери, и с непонятным спокойствием, иногда переходящим в нечто похожее на гипертонию, невероятно раздражавшее, следить за чередой менявшихся лиц — новых и уже давно знакомых. Он вышел последним. Выпорхнул на улицу, в этот тёмный, густой воздух и быстро сел в машину. Выдавил газ в пол и, отъехав метров 50, вдруг вспомнил об оставленных у зеркал пиджаке и шляпе. Пришлось вернуться в Главкино. Он проскользнул в дверь зала. Оказалось, забыл её закрыть… Что ж, тем лучше, что он вернулся. Наощупь идёт в кромешной темноте. Глаза ещё не привыкли, а включать свет не хочется. Вдруг, где-то в глубине комнаты он замечает белый клубок. Последний стремительно вырастает, превращаясь в двухметровую тростинку в белоснежной одежде. Это Миша. Вероятно, проскользнул в незакрытую дверь. С его стороны слышны тихие всхлипы. Он плачет. Килимчук мгновенно оказывается прямо перед Егором и хватается за его плечи чуть ниже суставов. — Егор…мы же оба этого хотим? Не говори ничего. Молчи! Умоляю, молчи, если согласен! И Егор покорно молчит. Он только сейчас начинает понимать, что за невероятное чувство он испытывал всё это время. Теперь наркотик определён. И даже лечение, кажется, подоспело вовремя. Однако, есть одно «но», и Дружинин с радостью бы сказал об этом, если бы Миша не попросил молчать. Танцовщик идёт вперёд, к зеркальной стене, подталкивая к ней Егора. Темнота мягко обволакивает их тонкие фигуры. Миша осторожно опускается прямо на то место, где лежат пиджак и шляпа, придавливает наставника, голова и плечи которого быстро оказываются на мягкой прохладной материи снизу, и под влиянием тёплого рваного дыхания сверху. Губы Миши медленно приближаются к его губам. Глаза уже привыкли к темноте и он видит вожделенно сомкнутые веки прямо перед собой. Нос медленно касается кожи, но Егор в самую последнюю секунду уворачивается и, настолько нежно и чувственно, насколько это вообще возможно, целует его в щёку. В этом прикосновении столько любви, что Миша улыбается, не сразу понимая, что произошло. Но затем он открывает глаза и недоуменно смотрит на наставника. — Мишенька, солнышко… — шепчет Егор, — ты не правильно понял… — он держит руки на талии Килимчука и прижимает его ближе к себе. — Просто у меня есть подозрение на СПИД. Я не могу рисковать тобой. Ты заведёшься, если я поцелую тебя сейчас. Но мы не можем…прости меня. Я обещаю быть рядом. Всё время, Миш. Я клянусь. Скоро всё выяснится… Миша встал на ноги и мерными шагами вышел из зала, громко хлопнув дверью. Его это явно очень задело. *** До концерта прошла целая вечность. Миша избегал Егора и тому становилось хуже. Он невыразимо страдал. Вся его любовь уходила в некуда. А Килимчук появлялся рядом, заставляя его падать духом каждый раз, когда он видел безразличие и холод в глазах танцовщика. Но вот, концерт кончился. Все расходятся. А Егор идёт в тёмный зал — ему кое-что нужно. Он, как и тогда, проникает в тёмную комнату, вглядывается в безразмерное пространство и находит то, что надеялся найти. Миша стоит спиной к нему со сложенными на груди руками и опущенной головой. Егор подходит ближе. — Скорость. — говорит Килимчук, услышав осторожные шаги. — Что, прости? — Егор ничего не может понять. Он хотел извиниться, но разговор пошёл не так, как он планировал. — Speed — на английском скорость. Убивает так быстро, что ты не успеваешь сделать то, что действительно хочешь сделать. Если тебя не будет, я умру вместе с тобой, Егор. Поэтому, лучше мы умрём от одного и того же. — Тебе нужен от меня только секс? — с нотками злости и укора спрашивает Дружинин, не в шутку, а действительно начиная негодовать. Мишу это вопрос повергает в шок. Он резко разворачиваемся к наставнику. — Ты серьёзно? Я только что сказал, что умру за тебя, а ты такое спрашиваешь? Я просто думал, естественно хотеть того, кто нравится… — Разговор окончен! — прервал его Егор и быстрыми шагами пошёл к двери. — Но… — постарался остановить его Миша. — Молчи! — полуистерично крикнул Егор, не поворачиваясь к Килимчуку. *** Егор решил уехать, скрыться. Это был удар, которого его тонкая натура не могла вынести. Казалось, вернулась вся боль, которая чуть не убила его. Он сел в машину и просто ехал по прямой, как говорится, куда глаза глядят. Через час местность сменилось на просёлочную, ещё через полчаса начался лес. Темнело. Он оставил машину на обочине и углубился в чащу. Ещё минут через пятнадцать он увидел какой-то заброшенный деревянный дом. Осторожно пробравшись внутрь по гнилым ступенькам, он понял, что там давно никто не живёт и решил остаться до следующих съёмок. Был уже вечер и сильно тянуло в сон. Он отыскал кровать, и лёг на неё прямо в куртке. Но и так было очень холодно. Свернуться клубком и уснуть — всё, что он смог предпринять сейчас. На следующее утро Егор с трудом разодрал глаза. Он вдруг понял, что не сможет сам выбраться отсюда. Мобильник разрядился, а дорогу он не помнил. Однако, пока что это было на руку. Подумав немного, он встал с кровати и решил попытаться запустить полу-неопознанный объект, под названием «печь». Отыскав заржавелый топор, Егор вышел на улицу. Вчера казалось, что вокруг всё заросло деревьями, но сейчас стало понятно, что домик находится на огромный поляне, километра два шириной. Пришлось идти в лес. *** Вернулся он только часам к четырём. Он просто жутко замёрз, поэтому с вожделением думал о холодном доме. Там, хотя бы, не было ветра. Нос, глаза и горло болели как от хлорки. Всё тело было в синяках и ссадинах, причинявших жуткую боль, тянувших и нарывавших. К тому же, он попал топором по пальцу, срубив, тем самым, ноготь и кусок кожи с подушечки. Он свалил брёвна рядом с отверстием печи и только тут понял, что они насквозь мокрые. О том, чтобы их зажечь, конечно, не было и речи. Дикая усталость и начало простуды подкашивали ноги. Пришлось лечь на ледяную кровать и пролежать так, не смыкая глаз, до утра. Он заснул всего на час, а когда проснулся, чувствовал себя просто ужасно. Жуткий озноб пробивал чуть ли не до костей, голова и горло болели аж до истошных вскриков. Он оказался прикован к кровати в леденеющем доме. Вскоре, холод и изнеможение взяли своё: он забылся нервным, беспомощным сном. *** К вечеру он пришёл в себя и почувствовал что-то нежное и мягкое на своей руке. Вокруг было тепло, пахло сухим деревом. Он разодрал глаза. Невозможно было поверить, но перед ним сидел Миша, одной рукой придерживая чашку с чаем, а другой сжимая его запястье. — Ну наконец-то! — мягко улыбнулся украинец. — Хочешь чай? Он помог Дружинину приподняться в кровати и отдал ему кружку. Егор прикоснулся к ней губами. Края оказались влажными. — Ты пил из неё? — спросил Егор. — То есть, из всех логичных вопросов по типу " сколько я спал» или «как ты меня нашёл» ты действительно выбрал этот? — возмутился Килимчук. — Так пил, или нет? — хитро сощурившись повторил вопрос хореограф. — Ну, пил. — сознался танцовщик. — Можешь считать, что мы заочно пососались. — Что за слова такие, Килимчук! Хотя, мне кажется, что можно было бы и не заочно… — Егор с улыбкой наблюдал, как загорались глаза парня. Он забрал у Дружинина кружку и, не отводя взгляд, поставил её на пол. Он стремительно прильнул к губам Егора, а тот лишь смеялся детской нетерпеливости. А потом целовал и не мог остановится. В этом было столько же нежности и трепета, как если бы он целовал кого-то впервые. Они долго не могли оторваться друг от друга. *** Они сидели за столом в другом конце комнаты. Миша насильно надел на Егора свою куртку и сидел на том же стуле, что и его наставник, за его спиной, обнимая и прижимая к себе. — Миш? — Ммм? — А я тебя люблю. — А я тебя сильнее. — со всей серьёзностью проурчал Килимчук, укладывая голову на плечо Егора. — Так как ты меня нашёл? — Не знаю. — хмыкнул Миша. — Просто ехал наугад. На попутках. Я чувствовал, что что-то не так. — А как выбираться будем? — Ну, я, в отличие от некоторых, дорогу запомнил так-то. Оба улыбнулись. Они добрались до машины Егора, сели, и завели её. Чудо, что после двух дней на морозе она не заглохла. Но им, видимо, везло. Тронулись. Первые минут пятнадцать оба ехали молча, счастливо обдумывая всё случившееся. Потом Миша очнулся и положил руку на колени Егора. — А у меня завтра день рождения. — хитро улыбнувшись сказал танцор. — Подаришь мне что-нибудь? — Знаешь что, Килимчук? Мне лень вести тебя в Главкино. Хотел выкинуть тебя по дороге, но раз, говоришь, день рождения, то сегодня ты спишь у меня. — наигранно изображая раздражённость сказал Егор, и, выдержав необходимую паузу, лучезарно улыбнулся. — Так поедешь ко мне? Вместо ответа Миша потянулся к Егору и поцеловал его в голову. «Ой, Килимчук, будешь от дороги отвлекать — правда тут высажу!»