Sпиd

Они забежали в небольшую квартиру. Раньше она напоминала Егору его уныние и страх. Сейчас она наполнилась счастьем и тишиной. Килимчук нагло прошёл в комнату. Это оказалась спальня. — Тебе в соседнюю. — крикнул Егор, вешая куртку. — В смысле — в соседнюю? — Миша вышел из комнаты с недоуменным лицом. — Ну, хочешь, спи на кровати. Могу я пойти на диван. — улыбнулся Дружинин. — Ты, кажется, не понимаешь, зачем людей зовут ночевать к себе домой? — Я уже всё сказал, мой хороший. Ты — самое дорогое, что у меня есть. Я не могу тобой рисковать. — А ты, кажется, совершенно меня не слышишь. — Миша обиженно зашёл в указанную комнату, лёг на диван и мгновенно уснул. Егор накрыл его одеялом и ушёл в спальню. "Неужели он правда думает, что я не хочу? Просто любовь — это тоже испытание. Он — моё испытание. Если бы мне было всё равно, я бы давно это сделал… Как сделали со мной много лет назад. Странно, что это проявилось только сейчас. Вот ей правда было всё равно",— хореограф вздохнул и сомкнул тяжёлые от простуды веки. В середине ночи одеяло на кровати зашевелилось, слегка слезло с торса и плечей Егора. Он почувствовал рядом что-то тёплое. — Миша, вот что ты делаешь? — не открывая глаза и со скрытой злостью прошептал Дружинин. — Не могу без тебя. Даже спать не могу. — сонно ответил Килимчук, подвигаясь к хореографу и обнимая его за талию. — И как я жил раньше?.. Было здорово чувствовать напряжённые мышцы. Танцевальная карьера давала своё: он был прекрасен. Вероятно, Миша не потерпел бы внешних несовершенств также, как и внутренних. — Дурак. — улыбнулся Егор, взял его за кисть и сильнее прижал руку к себе. *** Миша проснулся часов в семь утра. Не открывая глаза, он потянулся губами туда, где должен был быть Егор, но не почувствовал его. Пришлось приподнять веки. Дружинин сидел на подоконнике перед открытым окном. Холодный ветер нещадно дул ему в лицо. Он обречённо смотрел вниз, чуть подавшись вперёд. У Миши внутри что-то ёкнуло. Он мгновенно проснулся и за секунду оказался около подоконника, автоматически схватил Егора за запястье, удерживая его. — Ты чего?! — воскликнул Миша. — Вот зачем мне это всё? — Егор грустно посмотрел на танцора. — Меня не поймут. И тебя тоже. Наше общество не принимает такие отношения. Я только испорчу тебе жизнь — или если кто-то узнает, или если диагноз подтвердиться. — Егор. Ты меня любишь? — со всей серьёзностью спросил Килимчук. — Не вздумай отвечать «да», если ты действительно хочешь это сделать. Самоубийство как последний трах. А у нас с тобой и первого не было. — Дружинин грустно улыбнулся. — Егор, ну правда. Я не смогу без тебя. Давай слезай оттуда. — Он нежно потянул Егора за талию, увлекая за собой. Они начали легко кружится по комнате в каком-то странном танце. И оба уже не замечали, как двигаются, что делают… Это было похоже на вальс, только намного легче: настоящий бы Килимчук не потянул. Егор шёпотом отсчитывал такт, и попадать становилось намного проще. Они лились вместе с ветром, втягивавшимся в комнату. В последний момент Миша повалился спиной на кровать и утащил за собой наставника. Тот оказался сверху, нагнул голову к украинцу и поцеловал его, а затем и сам упал рядом. — Вот зачем я тебе? Я старый, некрасивый… — Ты самый прекрасный человек с самой юной душой. И только попробуй что-то со всем этим сделать. Я тебя оживлю и грохну ещё раз. — Миша прижался к Егору. — Надо ехать… тебе ещё нужно танец поставить. Ты с Юви, кстати. — оба немного помолчали. — А, совсем забыл. С днём рождения, солнце. — Егор взъерошил белые волосы и поцеловал их обладателя в щёку, встал с кровати. — Собирайся. Будет неудобно, если нас застанут вместе, приезжающими на одной машине. *** Концерт прошёл хорошо, но нужно было ставить что-то новое. На этот раз каждый танцевал с хореографом, гостем, или, что вызывало наибольший мандраж среди участников, с наставником. Егор и Миша дождались, когда все разойдутся, и поехали домой. — Опять на диван отправишь? — спросил Килимчук, заходя в квартиру. — А смысл? — Егор закрыл дверь на ключ. — Всё равно придёшь. — Приду. — виновато согласился Миша. — Кстати… Танцуешь со мной. — Да ладно. С чего это такая честь? — сыронизировал танцор. — Моё потому что. Не отдам. — Егор притянул Килимчука за талию и поцеловал в щёку. *** Дружинин лежал раздетый до пояса, заведя одну руку за голову и раскинув другую: на ней, прижавшись к торсу хореографа, устроился Миша. — Егор… — Ммм? — А чего танцевать будем? — Есть одна идея… Ты «Семейку Аддамс» смотрел? — Не-а. — Тащи ноутбук. Он на кухне. Миша вернулся через несколько секунд, вбивая в поисковик название фильма. — Как ты пароль угадал? — удивился Егор. — А я свою дату рождения не помню, по-твоему? — Гад ты, Килимчук. Да ещё и самовлюблённый. — Однако же, ты меня полюбил за что-то. И уж явно не за самооценку. — Ложись давай, умник. — улыбнулся Егор. К концу фильма Миша чувствовал эйфорию. Ему казалось, что можно уже всё. Он приподнялся на локте и поцеловал Егора в голову. — Миш… Не надо, ладно? Мне неприятно. — Ах так! — Миша принялся целовать отбивающегося хореографа снова и снова, в итоге прижал его руки к кровати и поймал горячие губы. Они вновь долго не могли остановиться. — Извини, что я не разрешаю тебе… — виновато сказал Егор, когда они, наконец, оторвались друг от друга. — Я всё понимаю. Для меня главное знать, что я тебе нужен, а остальное — это уже как анальные шарики, — совсем не обязательно. — Егор с укором посмотрел на Килимчука, недоумевая, откуда тот берёт эти формулировки. — Так что, номер об озабоченных Гомесе и Фестере? — Мне кажется, это будет эффектно. — Мамушка? — Именно! Только стилизованная. А то я тебе даже в прямом значении не дам в себя саблю вогнать. — Килимчук улыбнулся. — Ладно, давай спать. Нам вставать рано завтра… *** Сон Миши неожиданно закончился нежным прикосновением к волосам и ласковым шёпотом. Егор был уже одет и решился, наконец, разбудить парня. Белую рубашку с жилеткой и пиджаком сменили футболка и кожаная куртка. — Доброе утро. — Егор, улыбаясь, смотрел на Мишу счастливыми глазами. — Доброе… — Килимчук потянулся в кровати. — А что с твоей одеждой? — Тебе не нравится? — казалось, Дружинин искренне удивлён. — Необычно просто… А что случилось? — Не знаю. Мне кажется, тебя бесят эти костюмы. — Я просто рад, когда ты снимаешь одежду. Любую одежду. — Миша сел на край кровати рядом с Егором и зевнул. — А вообще — тебе очень идут белые рубашки. — Килимчук обнял хореографа и положил голову ему на плечо. Они сидели так минут пять, наслаждаясь каждой секундой, проведённой вот так — в объятиях друг друга… Пробок не было. Они доехали неожиданно быстро и решили начать репетировать сразу, не дожидаясь остальных. — Давай я сначала покажу, а потом попробуем вместе. — Егор кружился перед Мишей, а тот уже совершенно не запоминал движения. Он любовался. Килимчук очнулся лишь когда музыка кончилась. — Ну и вот здесь будет деревянная рама, в которую мы встанем в конце… — закончил Егор, подходя к Мише. — Ты смотрел вообще? — Ум-у… — танцор поднялся с пола, где сидел до этого момента, и довольно грубо стал целовать наставника. Эти спонтанные поцелуи были чуть ли не его фишкой. И Егору она нравилась. В этот момент дверь заскрипела, открылась и впустила в зал Корпена. — Егор, ты приехал уже? Я попросить тебя хотел… — только тут его взгляд упал на две прижатых друг к другу фигурки. Миша мгновенно отстранился от наставника. — Вы чего это… педики что ли?! — возмущённо вскрикнул Лёша. — Но это же аморально! Как так можно?! А Егора ещё таким правильным считают… — Если ты сейчас же не заткнёшься, — Миша медленно приблизился к мигелевскому хореографу, — я не посмотрю, что ты старше и из другой команды. — Не заткнусь! Как это вообще? Да ещё участник с наставником! — Тебя не должно ебать, кто кого ебёт, ясно? — прошипел Килимчук. — И только попробуй кому-то рассказать. У меня ведь фантазия хорошая, и на тебя компромат найдётся… — Да вы…вы… — Корпенко, задыхаясь от недоумения, выбежал из зала. — И что теперь с этим делать? — спросил Егор. — То же, что и хорошие футболисты. Забить и жить дальше. Всё будет хорошо, клянусь. — Постараюсь поверить в это… Они быстро закончили с танцем. Егор сказал, что ему нужно съездить домой, но обещал скоро вернуться и отрепетировать ещё раз. Однако, прошёл час, два, три, и ещё достаточно времени после, а Дружинина не было. Мишу начинало это волновать. Он нервно ходил из стороны в сторону, отмеряя каждую секунду. Наконец, он не выдержал: выгреб из карманов последние деньги и вызвал такси. Было бы проще, если бы до дома Егора ходил общественный транспорт… Как назло, они попали в жуткий затор. Миша винил себя, что не поехал раньше. Он ведь чувствовал, что что-то не так. Время ещё никогда не тянулось так медленно. Как только они оказались на месте, Килимчук вырвался из машины и стал стремительно подниматься вверх по лестнице, затем сквозь незакрытые, к счастью, двери и прямо в квартиру. Путь от зала до ванной был забрызган капельками крови. Сердце Миши на секунду остановилось, а затем упало вниз, куда-то к ступням, и продолжило пульсировать там. Дыхание застыло и почти в ту же секунду ворвалось бешеным потоком воздуха обратно в грудь. В эти пару мгновений он вдруг осознал, что для него действительно значит потерять Егора… Он почти вырвал дверь ванной, не обратив внимания, закрыта она, или нет. Егор стоял перед раковиной с лезвием в руках. На краях рукавов куртки было много застывавшей крови, все руки были в истекавших насечках. Некоторые попадали на вену, но не прорезали насквозь. В момент, когда зашёл Миша, лезвие опускалось точно на начало вены и уже почти вонзалось в неё острым краем. — Нет! — крикнул Килимчук, выбивая руку Дружинина с намеченной траектории. Порез пришёлся на бок запястья и не задел сосуд. Лезвие отлетело в сторону. Миша вдруг почувствовал кислородное опьянение: голова была тяжёлой, он плохо соображал. Всё вокруг плыло и двоилось. Он механическим движением сжал плечи Егора, обнимая его со спины, и утянул вслед за собой на пол. Им понадобилось где-то секунд двадцать, чтобы прийти в себя. Затем Миша подхватил Егора на руки и отнёс на кровать, перерыл полквартиры, прежде чем нашёл бинт и перекись, после чего, чувствуя себя победителем, сел на пол у кровати и обработал порезы. Всё, на что его хватило после, был еле слышный вопрос, выдавленный откуда-то из грудной клетки: «Что ты натворил?..»