Sпиd

Шло время. Врачи как-то косо смотрели на Егора и категорически не отпускали домой. На вопросы не отвечали. Не отвечали до сегодняшнего дня… Один из них выловил Мишу, когда тот впервые за второй день пребывания в больнице вышел из комнаты Егора. — Слушайте, мне нужно Вам кое-что сказать. — мрачно провозгласил человек в белом халате, останавливая Килимчука за рукав. — Только потише. Мой… друг только что уснул, не хочу его будить. — попросил танцор. — Хорошо. — понизил тон доктор. — У Вашего… эм… друга! подозрение на перелом позвоночника. У нас плохая аппаратура, а у него ещё и половина суставов стёрты, не разберёшь. Вероятность, в соответствии с симптомами, процентов 85. — А это чем-то опасно? — В худшем случае… — он замялся. — А кем он работает? — врач с надеждой в голосе сменил тему. — Танцор, хореограф, актёр… Так что? Какие последствия? — взгляд доктора поник. — В худшем случае он не сможет ходить. — эта новость разразилась внутри с невероятной силой. Об этом нужно было как-то сообщить Егору. Вот только как? Миша вернулся в палату. Дружинин мирно спал на кровати. Килимчук вдруг понял, что ничего более милого и непорочного он в жизни не видел. И он должен был сдвинуть брови на просветлевшем лице. Он должен был лишить его большей части жизни. Лишить самого желания жить. Нет, только не сейчас. Его нельзя будить. Он проснётся, и Миша, набравшись храбрости, расскажет ему. Обязан будет рассказать… *** — Мишка… Солнышко, ты тут? Долго я спал? — Егор продрал глаза и приподнялся в кровати. — Не долго. — улыбнулся Килимчук, и тут же помрачнел, вспомнив о своей незавидной миссии. — Ты чего такой грустный? — Егор, я должен кое-что… В общем… — Да говори уже! — усмехнулся Егор. — Врачи сказали, что у тебя, возможно, сломан позвоночник. Если это так, то ты не сможешь ходить. — глаза Дружинина расширились, насколько могли, а потом мгновенно погасли. Мише вдруг стало неловко, от того, что он сказал. Именно он, тот, чьё имя Егор назвал первым, когда проснулся, заставил потерять большую часть смыслов. Именно из-за него они поехали на этот грёбанный каток… Хотелось спрятаться, убежать, что угодно — только не видеть взгляд хореографа. Но он пересилил себя и сел на край кровати, погладил Егора по плечу. — Всё будет хорошо. Они уже ошиблись однажды. — А если нет?.. — Миша потупил взгляд. — Я уверен. — твёрдо сказал он, хотя внутри всё тряслось и разрывалось на части. — Уверен, слышишь? Хочешь — я Диме позвоню? Приедет сюда, поговоришь с ним. Это же он у тебя курирует короткие непредвиденные уходы с проекта. — Егор улыбнулся. — Зачем мне Масленников? У меня ты есть. — хореограф потянулся к Мише, но тот, чтобы не утруждать его, сам нагнулся, прикасаясь к губам небрежным поцелуем. Ему казалось, что он до сих пор не верит в то, что это милое, солнечное чудо, Егорушка, как наставника любили называть, — его парень. Он ведь мог легко отшить его. Но до сих пор дарит ему поцелуи, один за другим, каждый раз отдавая частичку своей любви. И это невыносимо прекрасно. Настолько невыносимо, что хочется вскрикнуть от счастья, а затем ущипнуть себя посильней, чтобы убедиться, что не спишь. — Принесёшь воды? — попросил Егор. — Сейчас, мой хороший. — Миша скользнул рукой, лежавшей на плече Дружинина, до конца изгиба шеи, упёрся кистью в тонкую линию челюсти и нежно провёл большим пальцем по щеке, окинув любовника тёплым взглядом, после чего скрылся за дверью. Когда Килимчук вернулся, Егор уже вновь спал. К Мише вдруг резко вернулось чувство вины, с удвоенной силой ударившее по нервам. Вновь захотелось бежать. И теперь его ничто не держало. Он вылетел из здания больницы, и, хотя идти толком было некуда, он твёрдо решил скрыться от Егора. Может даже уйти вовсе, чтобы не напоминать ни о чём. Ему казалось, что всё это уже нельзя простить, и если Егор не выгнал его до сих пор, это лишь значило, что этому ранимому и мягкому человеку было сложно говорить «прощай». Килимчук сделал это за него, считая, что раз он так страдает, значит искупает свою вину. Пришлось добраться до Главкино на душном, забитом автобусе, пропахшем сигаретами. Издалека орала контролёрша, кто-то нервно говорил по телефону. Но в ушах у Миши звенел голос Егора и его осуждающий взгляд, обычно адресованный шлюхам, выходящим на сцену, и теперь направленный на него. Ехали долго. С проекта его, в теории, ещё не выгнали, а значит он имел право отправиться в комнату к Бабаян. О том, что выгонять его теперь некому Миша совершенно не думал. Стыд делает людей эгоистичнее, как бы им не казалось обратное. Лере он ничего не сказал. Просто молча лёг в ледяную кровать и уснул пока её не было в комнате. Внутри всё обдавало холодом и страхом. Подавленность, от которой всё сжималось внутри, заставляла кусать губы до крови. Было темно. Он слышал, как входила и раздевалась Лерка. Пахло хлоркой. Видимо, заходила уборщица. Он пролежал всю ночь, не смыкая глаз, в адских мучениях. Ему казалось, он не доживёт до рассвета. *** Утром он открыл глаза. Было часа четыре. Его разбудил милый и тёплый солнечный свет. Однако Мише он таким, конечно, не казался. Танцовщик встал и тихо выпорхнул из комнаты. Плана у него не было и он просто уехал в центр Москвы. Ему просто хотелось забыться. Туман и лёгкая позёмка окутывали пустынный город. В глаза било теплом. Он сомкнул веки и подставил их к солнцу. Кажется, на секунду ему стало легче. Он вдохнул пресный воздух, но уже на выдохе к нему вновь вернулась вчерашняя скорбь. Неизвестно, где он ходил три часа. Путанные улицы и великолепные здания хаотично заполняли уставший мозг. Очнулся он в одном из дворов. Вдруг, он увидел, как к дому подъехала скорая и в неё загрузили белого, как снег, парня. Вслед за ним выбежала хрупкая девушка в осеннем пальто и ухватила за руку санитара. — Он будет жить? — срывающимся голосом спросила она. Ветер еле доносил её голос. Миша прислушался. — Будет?! — врач молчал. Было заметно, как ссутулились и просели вниз её плечи, её напряжённая фигурка. — Простите, но… его уже нет. — стараясь быть как можно твёрже, ответил мужчина. — Мои соболезнования. Он зашёл в машину и уехал. А она осталась стоять так, чуть подавшись вперёд, ещё несколько секунд. Затем она рухнула на колени в дорожную грязь и сложила руки на груди. Лишь сейчас Миша вновь пришёл в себя, развернулся и устремился прочь из двора. Это заставило его задуматься. Глубоко задуматься. Что-то разрушало его изнутри, убивало в нём абсолютно всё. Холодный ветер бил в лицо, заставляя лишь сильнее закрыться в себе. Решение о том, чтобы вернуться в больницу, стало походить на паранойю. Не было и секунды, чтобы он задумался о чём-то ещё. Теперь он понимал и то, что может вот так же потерять Егора, как та девушка потеряла самого близкого человека. В кармане завибрировал телефон. — Да… — растерянно ответил Миша. — Привет. Слушай, это Марк. Можешь подъехать на Арбат, к офису «ManAge»? Есть один разговор. — Хорошо. — чуть раздражённо буркнул Миша. — Ну вот и отлично. Жду у входа. Миша бы в жизни не согласился поехать, если бы не нужно было всего лишь свернуть на соседнюю улицу… *** Марк уже ждал его у дверей офисного здания. — Привет! — крикнул он, чуть завидев Мишу. — Привет. — грустно ответил тот. — Ты чего такой кислый? — улыбнулся креатор. — Тебе не понравится эта история… — Так, пошли зайдём в кафе, и ты мне всё расскажешь. — последний почти насильно затащил Килимчука в ближайший Мак. Они сели за стол. — Ну, давай. Я слушаю. — подумав немного, Миша решил, что сам с этим не справится. В конце-концов, надо было когда-то рассказать Марку, что Егор ему не отец, и даже не друг. — У Егора не нога сломана, а позвоночник. Он ходить больше не сможет. А виноват я. И да, он мне не отец, он мой парень. Я убежал, потому что мне стыдно, потому что я не могу так. А теперь, я не знаю… — его голос становился агрессивнее, — Я, блять, теперь не знаю что делать со своим любовником! Его, может, скоро не станет, потому что он сам себя убьёт, скорее чем перестанет танцевать, а виноват будет кто? Кто?! Я буду виноват, ясно?! — Миша кричал, быстро и неестественно чётко проговаривая каждое слово. — Ты сказал — любовник? — вскочил мужчина из-за соседнего столика. Он выдернул из-под Миши стул, но тот удержался на ногах. Затем последовал меткий удар в висок, он повалился на пол и почувствовал около пяти ударов ногами по рёбрам и шее. Он чувствовал жуткую боль по всему телу. Кто-то выволок его из кафе за руки и усадил к стене. На несколько минут всё отключилось, но затем вновь пришло в норму. Он увидел перед собой лицо Марка. — Ты как? — заботливо спросил он, — у тебя синяки по всему телу. Хорошо хоть на лице нет. — Я… в норме, кажется. Я тут наплёл тебе… — Брось. Хорошо, что ты всё рассказал. — Так ты же не любишь… этих… как вы там говорите, педиков! — Да я же не знал, что это никак на поведении не отражается. Я думал, вы все на шлюх больше похожи и мозги всем выносите. А ты и Егор — вы очень классные, адекватные парни. Уж скорее гомофобы чем-то больны, чем вы. Кстати, о Егоре. Сейчас немного придёшь в себя — и быстро к нему. Ты ни в чём не виноват, кроме того, что бросил его в таком положении. Уверен, он думает, что тебе не нужен парень инвалид, но ты ведь до сих пор любишь его, верно? — Конечно. Очень. Просто безумно. — Миша потёр ушибленную голову. — Слушай, а зачем ты меня сюда позвал-то? — Ах да! У меня тут концерт через две недели намечается. Хотел пригласить тебя станцевать. — А Егора можно позвать? — А как же он?.. — Придумаем! — улыбнулся Килимчук вставая на ноги, — Главное сейчас приехать к нему поскорее. — Да! Ты позвони мне, как решишь. — Позвоню! Обязательно позвоню! — уже отходя от Марка крикнул Миша. — Пока! И спасибо тебе! Мише вдруг стало безумно легко на душе. Всё встало на свои места и показалось до глупого ясным. Он летел к Егору, чтобы ещё раз сказать, как сильно его любит. Чтобы объяснить, что всё это — нелепая случайность. По дороге он вспомнил о фотографиях и отправил их Карпенко. Хотелось отомстить за самое дорогое что у него есть. *** Он быстро доехал до больницы и дольше объяснял санитарам, что он не просто решил вломиться в здание, а приехал к знакомому. Видимо, это было не очевидно. Наконец, его впустили. Он даже не помнил, как добежал до палаты и, открыв дверь, ворвался к Егору. Тот тихо вскрикнул, увидев Мишу, который сел на край кровати и прижал голову хореографа к себе. Танцор почувствовал трепетное тепло кожи, лежавшей на его коленях и касавшейся ладоней. Казалось, что у Егора жар. И Миша почти весь дрожал от этого прикосновения. Оно вдохновляло и умерщвляло. Успокаивало и возбуждало внутри волнение, которое ни чем не передать. Если бы Миша увлекался философией, он бы, наверно, сказал, что так выглядит счастье. В комнате было слегка душно, её заливал рыжеватый больничный свет. Сквозь запах медикаментов сочился всё тот же аромат дождя и ванили, откуда-то совсем издалека, от отодвинутого на километр стула, на котором висела белая рубашка и зеленоватая жилетка. Они просидели так не меньше получаса… *** — Я… Я просто испугался, что ты обижен на меня за всё это… — начал неожиданно объяснять Килимчук. — А я испугался, что больше не нужен тебе таким. — Дурак. Я же люблю тебя. Ты мне нужен любым. — Миша осыпал его лицо и голову поцелуями, дотрагивался руками до плечей и торса. Прохладный, лёгкий ветер, уже совсем весенний, несмотря на конец декабря, дул в окно и невероятно успокаивал. Им хотелось, чтобы так осталось навсегда… Егор уснул на коленях Миши, а тот не смел шевельнуться. Лишь через час он вдруг вспомнил о предложении Марка и решил разбудить Дружинина. Он осторожно переложил голову хореографа на подушку. Тот очнулся. — Ты куда? — удивлённо спросил он. — Просто ноги затекли. — мягко улыбнулся Миша, остановившись у стула и положив на него руку. Он посмотрел в окно и вновь обернулся на Егора. — Слушай, я сегодня встретился с Марком, и он предложил выступить на открытии какого-то концерта… Я сказал, что мы будем. — Мы?! — удивился Егор. — Ну да. Помнишь, в прошлый раз мы сделали то, что было несовместимо с болезнью. И сейчас сделаем то же. Я даже знаю, как. Но за неделю тебе надо максимально отдохнуть, чтобы мы начали репетировать. — Миша самодовольно улыбался, мягко и влюблённо смотря на своего парня. Егора удалось вытащить из больницы уже на следующий день. Ему надели специальный корсет, оставили гипс на ноге, и, так толком и не разобравшись, что именно у него было сломано, отправили домой. Идея Миши оказалась достаточно простой. Он хотел подвесить Егора над сценой, зафиксировав его прямо в инвалидной коляске, которую они купили сразу же после выписки. Это должен был быть номер о том, как парень мечтал летать, а во сне ему являлся человек, который летал, но ходить не мог. Задумка казалась милой и трогательной. Егору она нравилась. И Марк одобрил, даже начал напрягать организаторов, чтобы те искали тросы и крепили к куполу сцены. Но время шло, день концерта стремительно приближался. Егор отснялся в проекте и «освободил» Мишу от необходимости учить новые номера. Они много репетировали и были готовы уже вечером перед выступлением. *** Хореограф сидел перед громадной сценой. Вокруг была ярмарка из милых домиков и огромное количество елей. Центр сам сиял как ёлочная ветка. Егор дул на ладони, чтобы согреться. К нему подошёл Миша, держа в руках стаканы с горячим глинтвейном, и сел рядом. Отдав один из стаканов любовнику, он отпил и зажмурился от удовольствия. К ним подошёл Марк. — Готовы? — улыбнувшись спросил он. — Готовы! — подтвердил Егор. — Тогда давайте к сцене. Через десять минут прогон, а через час уже концерт. Нам ещё некоторых неходячих надо на тросы подвесить и проверить, чтобы они не падали оттуда! — по своему обычаю отшутился креатор. Миша с Егором улыбнулись. Все двинулись за кулисы. Репетиция прошла успешно, хотя Егору и сложно было привыкнуть, что танец происходит только руками, а ничего ниже плеч он в принципе не чувствует из-за сдавливающего корсета. После прогона их отпустили готовиться к концерту, проводив в шатёр гримёрки. *** Егор издевался над Мишей, щекоча ему щёки кисточкой для пудры. До выхода оставалось минут 20. Вдруг, у входа в гримёрку появился Карпен. Он знаком спросил, может ли зайти. Миша удивлённо кивнул. — Я по Москве гулял, а тут флаеры раздают — концерт с вашим участием. Вот и решил зайти. — объяснил он. — Слушайте, я, вообще, извиниться пришёл. — продолжил Лёша, опустив голову. — Неувязочка тогда вышла. Я уже всем сказал, что это ошибка. Только фото удалите! — Хорошо. — улыбнулся Егор. — У-да-лил. — весело поднял голову от телефона Миша. — Нам скоро выходить… пошли с нами за кулисы, поможешь подготовиться. — С радостью! — оживился Карпенко. — Идём! Все двинулись к сцене. За кулисами уже ждал Марк. Перед сценой собралась толпа народа и все досматривали номер Баскова, приторно голосившего со сцены. — Дайте я хоть тросы проверю… — предложил Лёша. — Есть ещё время до выхода? — спросил он у Марка. — Достаточно. У этого ещё минут пять точно и четыре у ребят с «Песен». — тут за кулису заглянул оператор. — Ребят, там со штатива болт вылетел, надо помочь починить. Марк, возьмёшь кого-нибудь? — Поможем? — спросил креатор у Егора и Миши. — Конечно! — ответил Миша. Спустив коляску Егора со сцены, они завернули за угол, где каждому тут же вручили камеру и расчленённый штатив. Ловкий оператор быстро собрал всё, как детальки лего, и водрузил камеру, лежавшую на коленях Егора, на место. — Ну, спасибо! — улыбнулся он. — Давайте быстрее, вам выходить через три минуты. — поторопил Марк. *** Миша кружился на сцене, ожидая, пока тихо заскрипят тросы и из-за кулис «вылетит» ущемлённый во всём призрак. И вот, сквозь бьющую по ушам музыку он слышит негромкий звук. Медленно появляется ставшая неожиданно лёгкой коляска и совсем невесомый Егор. Свет плавает, окутывая то наставника, то танцора, то обоих вместе. Они кружатся в пространстве сцены, даря друг другу влюблённые взгляды. Вдруг, с купола сцены слышится оглушающий грохот. Всё происходит настолько быстро, что Миша и понять не успевает. Один из тросов лопается с громким треском, и Егор выпадает из коляски прямо на сцену, с глухим, тяжёлым хлопком ударяясь об неё. Сердце внутри Миши замирает, а потом противно и так отвратительно глубоко пульсирует в каждой жилке. Он безумно медленно, как ему кажется, подбегает к Егору, падает головой на его грудь, стараясь уловить хоть малейший пульс и… не слышит его. Ни единого звука. Лишь мёртвая тишина. А потом всё как-то невероятно быстро: сирена скорой, оттаскивающий его от тела Марк, рёв толпы. И он не помнит себя. Только рвётся в багажник белой машины, и напуганные яростным напором врачи заталкивают его внутрь. Егор не дышит. У него не слышен пульс. Миша хорошо проверил, кажется, сотни раз. И снова, и снова… — нет, ничего! Только тишина. В молчании врачей, в рёве сирены и звуках машин. В его искривлённом, неестественно выгнутом во многих местах, израненном теле. Везде эта чёртова тишина…