My Direction

       Изуми действительно страшно. И ей страшно не сколько за происходящее, сколько за то, что она осознаёт всё это. Раньше она могла выпить свои таблетки, чтобы успокоиться, чтобы забыться глубоким сном. А теперь у неё даже и их отобрали. Как они их назвали? Ах, да, наркотиками. Она прижимает к себе изодранные коленки, всё-таки ломка происходит очень долго и невыносимо, тихонько плачет. Эти таблетки давали ей спокойствие, они помогали пройти её ежедневным кошмарам и мигреням. А теперь? Всё возобновилось вновь. И она не может вырваться, уйти в пустоту, в черноту, она как зверь в клетке заперта здесь, где белые потолки вызывают у неё тошноту. К слову, тут всё белое. Что это за место? Неужели это то самое место, про которое ей говорил Итачи, когда вышел? Ей страшно. Очень. Он говорил, что это место ломает людей. Но она уже сломана, что в ней ещё ломать? Они найдут, что сломать, Изуми, — в голове внезапно всплывает его тихий и горячечный шёпот, который прошибает её насквозь. Изуми отрывает голову от коленок, как зверь бегает по закрытой комнате, кричит и всячески старается выбраться. Её захватили в силки, силой запихнули сюда, что же ей делать? Выход есть всегда. Но как ей выбраться? Люди в белых халатах толкают её к стенке, бьют по голове с размаху, так, что она вопит от боли и от крови, которая течёт у неё из носа и рта. — Пациентка вот-вот оттянет копыта, не дайте этому случиться, — кто-то кричит. Эти слова всплывают у неё в голове, значит нужно умереть, чтобы освободиться? Как же ты освободился тогда, Итачи?..

***

       Саске не нравилась вся эта затея с походами куда-то. Отец редко куда выходил, только если на работу, а все какие-либо походы, чтобы отдохнуть и развлечься, заканчивались не слишком хорошо. Чаще это бывал скандал, где маме доставалось по лицу, от чего Саске долго не мог прийти в себя, не понимая, что ему делать. Почему он не может заступиться за маму, принять удар на себя? Почему сидит, как прикованный, и дрожит, как осинка под проливным дождём? Ему жалко маму, но ему страшно противостоять отцу, который по своей природе или в силу своей работы, а он работал полицейским, имел такой скверный характер. Он становился неуправляемым, когда что-то шло не по его указке, кричал и вопил, мог опуститься и до рукоприкладства. Зная, как отец любит дебоширить, он сомневался, что и этот поход станет исключением.        А может, можно не идти? Он попытался поговорить об этом с матерью, но она сказала, что здесь даже и обсуждать нечего. Саске видел, как ей трудно, понимал, что это необходимость, но ему всеми фибрами своей души не хотелось идти никуда. В дверь постучали. Это мама? Наверное, что-то занести решила, ведь Саске не выходил из комнаты, сославшись на здоровье, благо папа был занят выкручиванием лампочки и не обратил на него внимания.        Мальчик направился к двери, с трудом переставляя ноги, всё-таки он ничего не ел, из-за этого у него появилась слабость. Когда он отворил дверь, ему показалось, что он впал в осадок. Это оказалась не мама, а Итачи, у которого в руках была тарелка с пирожками.        — Микото передала, она помогает Фугаку на кухне, — совершенно безэмоциональный голос. Неужели его ничего не волнует? Неужели он даже и радоваться не способен? Саске сдавленно кивнул и принял тарелку, слегка соприкоснувшись при этом своими пальцами с пальцами Итачи. Краска мигом прилипла к лицу, поэтому он смущённо улыбнулся, стараясь скрыть свою неловкость и поспешил закрыть дверь. И чего это он? Ведь ничего и не произошло? Что он, как девица на выданье, краснеет-то? Саске помотал головой и притронулся к пирожку. Он поел, помогая желудку прийти в себя и снова лёг на постель. Когда они там собирались сходить? Вечером? Значит, он ещё успеет поспать спокойно, да? Когда он прикрыл глаза, то провалился в лёгкую дрёму. Нет, он не спал, но и не бодрствовал. Он слышал, как открывается дверь, как ворчит Микото, как Фугаку ругается на что-то. Но он был словно не в себе, какой-то отчуждённый и потерянный одновременно. Что происходит вообще? Мягкая рука сжимает его плечо. Саске приоткрывает свои глаза, протяжно зевает. Мама улыбается ему и ласково шепчет:        — Пора вставать, милый, надо собираться на прогулку, — Саске кивает ей, всё ещё не соображая.        — Итачи передал тебе пирожки? — Саске снова кивает, мозг затуманен. Что вообще ей надо?        — Иди умойся, а то на тебя смотреть невозможно, выглядишь таким сонным, — она уходит, а Саске с трудом удаётся встать с кровати. Замыленное сознание со временем проясняется, и проблема перестаёт быть временной помехой. Саске не хочет идти никуда, но разве его желание имеет хоть какое-то значение в этом доме? С трудом добравшись до ванны, Саске плеснул себе в лицо ледяной воды и вышел. Мама улыбнулась ему снова, но Саске не почувствовал ответной тёплой реакции на её улыбку, только раздражение и внезапно подступившую тошноту. Идти так идти.        Он решил не заморачиваться в выборе одежды, накинул белые шорты и синюю толстовку. А вообще Саске не любил следить за собой. Мама говорила, что он слишком хорошенький, похожий на мелкого воробушка, что ему нужно ухаживать за собой, поддерживать свою красоту. Зачем? Внешность — это то, к чему он относится также безразлично, не нужно это всё. Если кто-то влюбится в него, не глядя на обёртку, то он будет рад. Возможно, он и идеалист, но ему хочется верить, что в его жизни найдётся человек, который поймёт его.        Саске вышел в прихожую, где собрались остальные. Мама тоже была одета по-простому, в какой-то юбке и кофте, папа в рубашке и штанах, а Итачи в какой-то чёрной водолазке и в чёрных шортах. Волосы его были заплетены в хвост, некоторые пряди выбивались, было видно, что он особо и не заморачивался в этом плане.        — Пойдём-те, повеселимся, — с улыбкой прошептал Фугаку и пошёл вперёд, а все остальные следом. Микото поравнялась с мужем, что-то рассказывая ему, а Саске пришлось идти одному. Ну как одному, с ним шёл Итачи, который равнодушно смотрел на всех со стороны, будто бы его это не касалось. Они шли молча, наблюдая, как толпа возле них о чём-то перешёптывалась. Люди улыбались чему-то своему, наверное вспоминали моменты своей жизни, смеялись над чем-то. Саске с удивлением заметил, что большинство людей ходят весёлыми, а они с Итачи выделяются на этом фоне. Мысль о том, что они оба одинаково смотрят на это всё, заставила Саске слабо усмехнуться. Мальчик был настолько поглощён своими мыслями, что недовольный оклик отца вырвал его из оцепенения.        — Эй ты! Сосунок! Ты толкнул меня, сейчас же извинись, — Саске испугано отшатнулся, наблюдая неприятную картину. Отец схватил какого-то юношу повыше локтя, притягивая и шипя ему в лицо. Лицо у него побагровело, а юноша попытался вырваться.        — Пусти меня, ненормальный! — завопил юноша и попытался толкнуть отца, на что тот дал ему оплеуху.        — Как ты разговариваешь со мной? Ты знаешь, кто я? Я полицейский! Я мигом отправлю тебя за решётку, — Саске стало так страшно, что он закрыл глаза, подавляя писк. Зачем он к нему привязался? За что ударил? Прошёл мимо и прошёл, зачем он так? Пока Саске мотал головой из сторону в сторону, прикрывая ладошками личико, потасовка начала приобретать ужасающий оборот. Кто-то со всей силы притянул его к себе, сжимая резко плечи. Когда Саске отнял от лица свои руки, то увидел, как отец дерётся с тем юношей, а точнее он избивает, а тот прикрывается. Люди стали кричать, некоторые стали подбегать и всячески попытались оттолкнуть рассвирепевшего Фугаку, кто-то вызвал полицию. Саске только успел осознать, что у отца будут проблемы. Большие проблемы.